2 июля. Сижу на Михайловской площади[1151] на скамеечке против сквера. Где-то ухают орудия, где – непонятно, т. к. эхо повторяет звук. Сквер закрыт. Там щели, траншеи. Был стратостат, сейчас его не вижу. Город подтянулся. Люди ходят быстро. Как-то вышла утром в 9-м часу. Девушки бегут на работу в хорошеньких платьицах, модных туфельках, чулочках, с модными прическами, многие с медальонами. Мне это нравится. В этом есть что-то героическое, во всяком случае, наплевательское по отношению к ежеминутной смертельной опасности.
3 июля. Начала писать декорации в Михайловском театре[1152]. Разбила на клетки, нарисовала. Ни клея, ни красок. Обстановка мастерской напомнила мне Петрозаводск.
…Вдоль стен, по углам навалены старые холсты. Я делаю в них гнездо и укладываю новорожденную Аленушку, завернутую в голубое шелковое одеяльце, Сашино. Пишу декорацию. Она начинает жалобно плакать. Кончаю, прикладываю к груди, кормлю. Она успокаивается, но ненадолго, через полчаса опять плачет. Молоко у меня жидкое, голубое. Работаю в театре и дома по 20 часов в сутки. Заходит в мастерскую Ксения Михайловна Гибшман, хватает Алену на руки, танцует с ней, поет «Ривочку»[1153]. Бедная Аленушка, детка моя любимая, сколько она перенесла за свою короткую жизнь, не зная и не сознавая этого. Родная, любимая.
4 июля. С 10½ до 1½. Закончила рисунок, утолстила деревья. Ни клея, ни красок.
Речь Черчилля – какое благородство, скромность[1154].
5 июля. Пришла в 10.45. Разведены 4 краски слишком густо. Нет посуды для составления тонов. Натянули холст для пробы. В 12 пошли топить печь для разогревания воды для анилиновых красок.
Что будет после войны? После 1918 года, чтобы ввести в русло человеческие жизни, понадобились диктатуры, которые не оправдали возложенного на них доверия.
У нас страна была залита слезами и кровью не в меньшем количестве, чем во время войны. Францию загубил ceinture rouge[1155].
Что будет дальше?
7 июля. Немецкие листовки: «Июнь ваш, июль наш, август пополам, сентябрь по домам».
С утра до 5 часов вечера сильный артиллерийский обстрел.
8 июля. По утрам констатирую отеки лица, делаю массаж.
Жду трамвая. Девушки веселые, в пестрых платьицах, носочках, en cheveux[1156], с самыми фантастичными выкрутасами волос на макушке – это очень хорошо. Звонила М. Неслуховской. У них вчера так падали кругом снаряды, был такой шум, что казалось, по крыше трамвай идет. Когда очень шумно, они уходят в кухню. М.К. советует мне бросить театр и заняться декорациями.
Видела в столовой Наталью Васильевну, Глинку. Его отпустили по болезни.
Какие бои! Я думаю, и у нас будут. Весь вечер сильная канонада, как будто наша.
10 июля. Курьезный приказ об обязательном укрытии населения во время ВТ артобстрела[1157].
Межерицкая смотрела «Завоевателей»[1158], к глубокому разочарованию Гензель одобрила. Устаю. По-видимому, писать декорации мне не по силам. Ноги распухли. По утрам отекшее лицо. Но писать очень приятно. Какое-то упорство заставляет возиться с театром.
Не забыть бы все перлы Надины (Надежды Карловны Дмитриевой, бывшей когда-то звезды оперетты, имевшей особняки и дачи).
«Я велела своему управляющему достать корову, которая бы давала не молоко, а сливки. Некогда было пить молоко: утром шоколад, за обедом шампанское с лимонадом, вечером ужин в ресторане, когда же пить молоко!»
11 июля. С 3½ <до> 7 писала в Михайловском театре. Устаю. Юдина звонила утром, что придет, и не пришла. Нехорошо.
Союзники высадились в Сицилии[1159]. Где Петтинато? Где его мальчики, вероятно, на фронте, живы ли? Чедже 22 года, Мело 24. Бедный Чето, такой настоящий европеец, загнан в мышеловку, и податься некуда. Дом в Катанье[1160], вероятно, разрушен. Так бы хотелось знать его судьбу. Моя последняя любовь.
12 июля. На квартире Коноваловой с комиссией. Днем обстрел.
14 июля. Комиссия Музейного фонда отдала мне подаренный мне Клавдией Павловной фарфоровый бюст Наташи Данько работы Коноваловой, и я притащила его домой. Управдомша страшно была любезна, завернула бюст в синий рабочий халат милой Клаши и в ее куртку. «Разрешите мне взять ее костюм, все равно фининспектор возьмет». – «Пожалуйста», – говорю я, зная, что все равно и без разрешения все, что можно, будет украдено. Родных у Клавдии Павловны не было.
15 июля. Просмотр. Провал. Роль Гензель.
17 июля. Дикий обстрел с 5 утра. Хождение в Михайловский театр и обратно.
18 июля. Тихо выспалась до 7. Где взять карточки – вот положение. Огород на Кирочной, в переулке.
26 июля. Вчера писала декорации десять часов подряд. Вернулась домой в 11 часов вечера пешком, по Литейному трамваи не идут, что-то где-то испорчено обстрелом. Сегодня еле встала, сходила за хлебом, поджарила его, вновь легла и проспала почти до 4. Устала я зверски, и, мне кажется, не столько от писания декораций, сколько от ужасающих обстрелов 24, 25-го и сегодняшнего утра. Будят в 4 утра, и все время находишься в напряженном состоянии ожидания смерти. Идешь за хлебом, пишешь декорации – слышишь залп. В меня или не в меня? Свист – значит, перелет.
Я работала в нижнем этаже Михайловского театра. Разрывы были так близко, что Михайловский театр весь содрогался до основания.
Катюша (моя помощница), Цорн заняты театральными делами, как будто и нет никакого обстрела. На бульваре каблучки топают. Разрыв – детский смех. До сих пор мое положение не оформлено.
Возвращаюсь пешком. Инженерный замок отражается в канале. С моста на Фонтанке, налево, к Неве, закат, розовая золотистая река. Направо – сизо-жемчужная. Красота удивительная. Дома как бы настороженные. Раны какие-то гордые. Город имеет непреклонный вид, как и в ту страшную зиму. Он подтянулся. Не сам город – жители. Еле бродившие дистрофики умерли. Среди оставшихся доминируют молодые девушки с затейливыми прическами, веселыми платьицами, хорошенькими туфельками. Дамы говорят: «Они вульгарны». Откуда же им быть «дистенгованными»[1161].
Все потрясены отставкой Муссолини[1162]. Это уже капитуляция. И попутал же его черт связаться с Гитлером. Остался он как старуха у разбитого корыта. А метил в Цезари. Я читала в 35-м году (в «Nouvelles litteraires»[1163]) статью о нем Martin du Gard «Профиль и жесты Цезаря».
Говорят также о воззвании пленных немцев, написанном в Москве, и придают ему большое значение. Ничему, исходящему из Москвы, не верю. Все фальсификация.
Вчера во время обстрела выругалась: «Черти полосатые!» – «Что вы, что вы, Любовь Васильевна, – воскликнула Катюша, – мамаша говорит, что в такие минуты никогда нельзя нечистого поминать. Я только и твержу: Господи помилуй».
Остроумова-Лебедева вторую ночь спит в коридоре. Я ее звала к себе, хотя кто же из нас застрахован?
Сегодня был просмотр «Конька-Горбунка»[1164] – без единой монтировочной.
Я не пошла.
27 июля. В столовой. Ваграм Папазян очень трачен молью. Об нем здесь говорят, что он альфонс и развратник. У него здесь несколько Дездемон, из которых главная Рейх, некрасивая, довольно пышная женщина в пенсне. Вид учительницы, и трудно предположить, что у нее есть любовники.
Сегодня дают шроты, попросту сырые, мокрые жмыхи[1165], неизвестно, из чего. Все кротко берут. Если поджарить, говорят, съедобно.
28 июля. Когда вчера садилась в трамвай на углу Невского и Литейной, по радио объявили обстрел района. И я заметила на многих лицах новое: мучительную тоску в глазах. Не страх, а тоска. Женщина с девочкой, девушка, немолодой мужчина и еще кое-кто ехали спокойно, но какая тоска в глазах.
За последние дни было очень много жертв.
Сегодня утром звонила Остроумова-Лебедева – в соседнюю квартиру попал снаряд, пронизал весь дом и внизу разорвался. Район Медицинской академии и соседних больниц очень обстреливается.
29 июля. Ночь была бурная. Чередовались артиллерийский обстрел с налетами.
Над головами треск зениток и пулеметов. Улица осветилась красным светом. Казалось – пожар. Но свет стал быстро тускнеть. Трещотка пулемета рвала ночь, и, как выяснилось, во всем городе.
Говорят, на парашютах спускали горящие ящики. Зачем? Какая цель?
Юдина приходила за книгами. Живет на их продажу.
Она вчера была у Загурского и сказала ему, что к нему все относятся с большой симпатией, но, к сожалению, не таков приход, каков поп. Загурский развел руками: людей, говорит, нет.
Мария Вениаминовна ходит в сандалиях на босу ногу. Черный бархатный берет, черное шелковое по щиколотку платье и темно-серая жакетка, в кармашке платочек, обвязанный зеленым.
5 августа ее концерт. Играет Шопена, Листа, Скрябина и Прокофьева. На мой вопрос, будет ли она играть Баха, ответила, что нет. Ей неприятно, что ее имя связывают непременно с Бахом. Я говорю: «Мне в данный страшный момент ближе всего Бах, он поднимает и поддерживает. Публика связывает с ее именем Баха, так как ее одухотворенной натуре ближе всех Бах». Юдина с этим не согласна: «Чем больше меня будут просить играть Баха, тем надольше я его отложу».