ером, в 9 часов. Пошел сегодня на Сретенку, 27/29 и передал директору "курсов по рисованию и живописи" письмо-записку Григорьева. Он (директор) сказал, чтобы я зашел в сентябре. Он не знает, будут ли курсы в этом году или нет; если будут, то тогда увидим.
Посмотрел работы учащихся этих курсов - полезно, но чуть скучновато. Директор сказал, чтобы я принес рисунки. Но какие рисунки? - Не карикатуры же! Придется, по-видимому, сфабриковать хоть немного "классические" рисунки и преподнести их осенью. Эти курсы - курсы подготовки преподавателей. По афише - туда принимаются люди, окончившие десятилетку и имеющие 18 лет (от 18 лет). Меня это несколько смутило. Но Григорьев говорил, что это не имеет значения. Во всяком случае, осенью увидим. Пока, как это ни скучно, придется сфабриковать с десяток "благопристойных" рисунков и осенью (в сентябре) их показать этому директору.
Значит, сегодня иду на Утесова. Это хорошо. Это меня здорово развлечет.
Продолжаю читать преинтересную книгу Филдинга "Том Джонс". Кочетковы мне сказали, что я смогу на их имя брать книги в библиотеке ССП (Союза советских писателей).
Все-таки чорт его знает - буду ли я художником-графиком или пойду по литературной тропе? Еще ничего нельзя сказать по этому поводу. Поживем - увидим.
Купил сегодня на два рубля нотной бумаги - для ведения этого дневника. Я рад, что купил ручку за 45 рублей. Сегодня обещал прийти Муля. Пришел Вильмонт (который приехал на 2 дня в Москву из Дома отдыха писателей в Малеевке). Мать сегодня сдает свои переводы болгарских поэтов. Вильмонту это очень понравится. Мать сегодня была у Рябининой (насчет комнаты). Рябинина сказала, что за 250-300 руб. можно достать хорошую комнату в центре. Она теперь уезжает в отпуск на 2 недели.
Как только она приедет, то займется этим делом (комнатой). Вообще была очень мила. За книгой стихов Ахматовой стояли в очереди с 4 час. утра. Кочетков говорил, что среди вузовцев многие ждут появления сборника стихов матери. ("Раз Ахматова выпустила книгу, то почему и Цветаевой" и т.п.) Он говорит, что множество людей знает и любит стихи матери и что все ждут появления ее сборника.
Дело в том, что все главные мамины стихотворные вещи стоят на таможне с нашими вещами, под арестом. Вещи были посланы на имя сестры моей Али; она написала доверенность на имя мамы. Потом ее арестовали и арестовали вещи. Мать двоекратно обращалась в НКВД, но это не дало результатов. Адвокат Барский говорит, что дело можно выиграть и он может взяться за это дело. Союз писателей ничего не сделает (боятся: как-никак, сестра матери, Ася, выслана в Хабаровский край; матери муж и дочь арестованы, и арестована вся семья, которая с нами жила; вот они и не смеют ничем помочь - боятся). Пока вещи спокойно лежат под арестом - их не продадут.
Там много хорошего добра и рукописи, и книги, и носильные вещи, и костюмы.
Сегодня проходил около Наркоминдела, около парикмахерской. Там, на этом самом месте, у этой самой перекладины, ждали мы с отцом в августе-сентябре 1939-го года человека из НКВД. Человек приходил. Папа с ним начинал ходить вниз и вверх по Кузнецкому мосту, опираясь на маленькую палку, а я ждал у парикмахерской.
Потом они расходились, и мы с папой уезжали обратно в Болшево. Когда я сегодня проходил около этого места, мне сделалось больно и горько. Все-таки я надеюсь от всего сердца на праведность НКВД; они не осудят такого человека, как отец! Я никак не могу думать, что отца куда-нибудь вышлют или что-нибудь в этом роде. Я уверен, что его оправдают, выпустят, прекратят дело, а Львовых осудят. И выпустят Алю. И Милю. Главное, у меня такое чувство, что дело приближается к концу. И бабушке это сказали, и отца перевели в НКВД из Лефортова, и Павел Балтер в НКВД, так что они все там собраны, и это дает предположение о скором исходе этого дела. Отец сидит уже 9 месяцев, Аля и Миля - 10 месяцев с лишним, Львовы 8 месяцев, а Павел всего лишь месяц с лишним. Но ясно, что Павла арестовали как свидетеля. Иначе и не может быть. Вспоминаю со сложным чувством кисло-сладкой трагичности дачу в Болшеве. Больной сердцем отец и тасканье мое с ним на почту в Болшево, где долго ждали телефона. Жара. Отец почти седой, с палкой, в сером пиджаке. Благородное, умное и кроткое лицо. Именно благородное.
Нервный. Я его очень жалею и жалел. Неладно у него было с сердцем - нередко припадки, и приходила Нина Николаевна со шприцом. Поездки с отцом в город и встреча с человеком из НКВД. Приезды в Болшево Алеши (теперь высланного на 8 лет).
Гулянье его и Митьки и езда на лодке. Устраивание колец и каждое утро занятия мои физкультурой под руководством отца. Но нет. Вспоминать об этом поистине трагическом времени в Болшеве не стоит. Жаль отца; жаль, что он угодил в тюрьму.
Бедный отец! Но надеюсь, что его оправдают. Алю жалко, но отца больше жалко. Как он самоотверженно работал во Франции! Сколько он там замечательного дела сделал.
И из-за этого-то я и не могу ни минуты подумать, что его осудят и вышлют. Нет, в это не верю. Его оправдают и освободят. Я в этом убежден. Слишком он много пользы сделал для СССР во Франции. Все должно хорошо кончиться, и все кончится хорошо. Так нужно. И я в этом убежден до мозга костей и шлю к чорту пессимистов каркающих.
Дневник N 7 10 июля 1940 года
Георгий Эфрон Вчера был на Утесове - неважнец; в Эрмитаже очень красиво, но скучно одному.
Вчера позвонил Кочетков и сообщил, что Фаворский ждет меня 10-го в 10 часов. Я пошел сегодня к Фаворскому. Это бородатый субъект лет 60-и, на вид мямля. Он мне ничего путного не сказал. Опять сказал, что нет студий. Постарается что-нибудь найти для меня (в чем сильно сомневаюсь); сказал, что по рисункам ничего нельзя сказать; сказал, что нельзя быть только графиком и что "У нас графики занимаются живописью". Сказал, что если ничего со студией не получится, то придется мне самому заниматься (здрассте!). Я теперь твердо решил, что один заниматься не буду. Лучше поступлю в Институт западной литературы, чем корпеть, как дурак, над натюрмортами, да еще один! Нет, избавьте. Понесли сегодня передачу в НКВД. Але передачу приняли, а отцу нет. Мать спросила, не умер ли он. Ответили, что нет.
Сказали, чтобы пришли 26-го, - тогда передачу примут. Мать страшно взволнована.
Она уверена, что отец или умер, или в больнице. Это странно, что передачи не принимают. Обычно передачу не принимают, когда человек в больнице. Можно предположить, что следствие закончилось и будет суд, но отчего же сказали: 26-го приносите деньги? А мать все говорит, что отец или умер - и 26-го дадут ей его бумаги, или в больнице - и скоро умрет. В том, что отец не умер, я абсолютно убежден. Мать дважды спрашивала, умер ли он, в больнице ли он, но отвечали, что он не умер и что 26-го можно будет внести деньги. Может, по их подсчетам, у него достаточно денег, а 26-го можно будет внести? Или суд скоро будет и кончилось следствие? Во всяком случае, мы завтра пойдем в "Вопросы и ответы" (справки о заключенных) и, наверно, что-нибудь об отце узнаем, во всяком случае, если не завтра, то послезавтра - во всяком случае, скорее, чем 26-го. Действительно, нужно знать причину непринятия передачи. А причина, бесспорно, есть, только не могу сказать какая. Но мы скоро ее узнаем. Сегодня должен зайти Муля. Мать пойдет к Барскому (сегодня) добиваться насчет вещей, т.е. не добиваться, а поручить вручить ее иск судье. Все-таки почему не принимают передачи? И почему говорят, что "26-го - примем"? Что это за штука? Может, отец в больнице? Но тогда - 26-го? Во всяком случае, узнаем, в чем дело, до 26-го. Скорее всего, что отец в больнице. А может, суд? Все может быть. А в его смерть я не верю и не поверю. Когда человек умирает, то отдают его бумаги. Мать думает, что 26-го ей отдадут бумаги. Но это чушь. Читаю преинтересную и препоучительную книгу Олдингтона "Смерть героя". Там исключительно здравые рассуждения о половых сношениях, о браке, которые я целиком поддерживаю. Эти рассуждения вполне совпадают с моими воззрениями: иметь наслаждения с женщиной, но не иметь детей.
Есть, конечно, презерватив, но с презервативом вряд ли интересно "faire l'amour"1.
Говорят, что есть противозачаточные средства. Но гарантируют ли эти средства невозможность (при их употреблении) зачатия? Или допускается, что средства могут "подложить свинью"? Хотел бы я знать, по-настоящему ли эти средства эффективны или это все шутки? Судя по некоторым рассуждениям Олдингтона и его героя Джорджа, эти средства вполне обеспечивают наслаждение "спокойное" и без страшного риска обезображивающей беременности и т.п. Но можно ли верить Олдингтону? И есть ли у нас в Союзе вполне надежные средства? Вот хорошо, если бы были! Можно тогда дать эти средства своей любимой и предаться с ней всем утехам любви, свободно и полноценно; можно учиться любви в полной безопасности. Потому что действительно грустно видеть молодоженов, которые обожают друг друга, а потом появляются "детеныши" и мерзкая, в связи с этим, волынка! Как в фильмах: видно, он и она любят друг друга, и кончается тем, что выходят замуж. А потом - конец. Ну и подразумевается, что у них будут "детки". Или они об этом не думают, а неосторожно предаются страсти, а потом ходи, как дурак, с женой с огромным животом! Нет, избавьте! Действительно, такая дилемма: не утоляй жажды женщины, или спи с проститутками, или - женись, познай любовь, а потом - живот, роды, пеленки, крики ребенка и оглупение матери и т.п.; такая дилемма неприемлема для современного человека. Если, как пишет Олдингтон, противозачаточные средства эффективны и на них можно положиться, то тогда это поистине замечательно.
Дневник N 7 11 июля 1940 года
Георгий Эфрон Сегодня мать была в "Вопросах и ответах". Об отце мы узнаем 15-го. Во всяком случае, 15-го - это раньше, чем 26-го. Сегодня меня тошнило и была мигрень.
Очень жарко, и это неважно действует на организм. Только что были Лиля и Муля.
Муля даст публикацию в "Вечерке" о комнате. По крайней мере, я теперь уверен, что мы будем жить в Москве (если не случится, что папу вышлют куда-нибудь неподалеку от Москвы (100-200 км) и тогда мы, возможно, поедем туда жить - ну и перспектива!). Вообще, Муля со мной согласен, что дело скоро закончится. От конечного исхода этого дела зависит наше будущее. Муля говорит, что я веду противоестественный образ жизни: "одну половину дня проводишь в затхлой комнате, а вторую - в библиотеке". Муля, пожалуй, прав. Буду ходить в Зоопарк. Он говорит, что такая затворническая жизнь