Идите, мол, ищите, – напрасно! лучше, чем у нас, не найдете…
Пошла к Ворту и Дусэ. Знаменитый портной императрицы Евгении помещается на простой квартире, и залы были пусты. У Дусэ, наоборот, была давка страшная, и в светлом салоне так же мелькали живые куклы, как и у Пакэна. Я быстро пересмотрела несколько моделей – действительно не нашла более подходящего и вернулась к Пакэну.
Тут за это время успела прийти целая семья американок. Мать, две дочери и старуха – чуть ли не бабушка, гувернантка – заняли большую часть салона, как привычные, постоянные посетители. Перед ними прохаживалась essayeuse в простом бумажном платье.
– Сколько? – своим гортанным английским акцентом спросила дама.
– Четыреста франков.
На этот раз я подумала, что такая цена действительно дорога: за бумажное-то платье… Но когда рассмотрела ткань – батист тончайшей работы, и фасон – простой, но исполненный прямо художественно, – опять нашла, что недорого. И на мелькнувшую мысль, что это безнравственно тратить такие деньги на летнее платье – вдруг нашла оправдание: «но зато как оно красиво! какое изящество!»
А продавщица, думая, что я куплю еще что-нибудь – повела меня к картонам с вставками и блузами. Самая дешевая вставка стоила сто франков, блуза – полтораста. Я смотрела и никак не могла сообразить, как же за такой ничтожный кусок ткани – платят такие деньги? С ценами на платье я еще могла помириться, но с этими мелочами – нет.
Я сказала продавщице, что имею только один заказ. Записала имя тети, ее адрес и поскорее ушла из этого дома, где теряешь разницу между понятиями, что дорого и недорого, нравственно и безнравственно: – изящество и роскошь так тесно сливаются с искусством, с красотою, что решительно все в голове путается и почва ускользает из-под ног…
6 мая.
Сегодня утром поехала в Бусико.
Как красив этот новый госпиталь теперь, в яркие весенние дни! Небольшие красные павильоны разбросаны среди зелени направо и налево… вдали в центре шумит фонтан.
Я прошла к знакомому павильону направо, в коридор. Там никого не было, только больные в халатах выходили погреться на солнце.
Я сидела, не двигаясь. Только теперь почувствовала я, до чего устала – и физически и нравственно. Один из больных полюбопытствовал, кого мне надо.
– Monsieur Lencelet.
– А, он сейчас пройдет со старшим врачом… вон, слышно выходят из палаты.
Действительно, через несколько минут в коридоре послышался шум, и мимо меня быстро прошла группа мужчин в белых блузах и направилась к павильону напротив.
– Чего же вы? Ведь вот сейчас и прошел monsieur Lencelet, – говорил больной.
– Но я, право, не могла его увидать… – оправдывалась я.
– Погодите, я сейчас сбегаю. – И подобрав полы халата, он побежал по направлению удалявшейся группы.
Я увидела, как одна фигура в белом отделилась и тоже бегом направилась к нашему павильону. Это был Ленселе.
– Bonjour, mademoiselle! Est-ce qu’il y a longtemps que vous êtes revenue de Russie?91 – услышала я вновь его голос.
– Environ une semaine, monsieur92.
– Voulez-vous m’attendre un petit peu. Je serai de retour dans une demiheure93.
– Oui, monsieur94.
И он ушел, a я по-прежнему неподвижно сидела на скамейке… Мне было как-то хорошо под лучами солнца; я и не заметила, как он вернулся.
Как и в прошлый раз, мы пошли в другое здание, опять в ту же комнату, где я была в марте. Теперь, вся залитая солнечным светом, она казалась еще лучше.
– Comment allez vous, mademoiselle?95 – спросил он, подвигая мне стул.
Я почувствовала, что вся энергия, до сих пор поддерживавшая меня, вся гордость пришла к концу… что нет сил больше… и разрыдалась, как дитя.
– Oh, comme je suis fatiguée, tomme je suis fatiguée…96
Он что-то говорил, я не слушала, мне было совершенно все равно, долго сдерживаемые слезы лились неудержимо…
– Tranquillisez-vous, mademoiselle… si votre famille n’était pas gentille envers vous – oubliez-là. Je ne dis pas – pardonnez, parce que je sais que c’est difficile de pardonner, – mais oubliez-là tout simplement. Vous êtes maintenant ici, à Paris, vous avez un travail devant vous, un examen à préparer… et bien, – remettez-vous, commencez à travailler…97 – наконец начала я слышать и понимать.
И вдруг в моем сознании мелькнула мысль, что ведь я ни разу не платила ему, а в сущности, не знаю – надо или нет платить.
– Monsieur, я еще забыла вам сказать… эти визиты… бесплатные…
Рыдания совсем задушили меня, и я упала головой на стол.
Его рука легла на мою.
– Voulez-vous vous taire, voulez-vous vous taire!98 – разве об этом стоит говорить? Что вы думаете, что у нас во Франции учащаяся молодежь, артисты, художники, литераторы – не пользуются бесплатной медицинской помощью, как у вас в России?
– Mais je suis une étrangère, monsieur…99
– Est-ce que le malheur n’est pas le même dans tous les pays?100 – с упреком сказал он. – Оставьте раз навсегда этот разговор, слышите? Parlons de choses sérieuses. Pensez maintenant au travail que vous devez faire101.
– Я привезла вам из России портрет Толстого, только я не принесла его с собой; я не знала, могу ли предложить его вам взять его на память.
– C’est tout ce que vous me devez, mademoiselle, – с живостью возразил он. – Apportez le – ce portrait102.
Я понемногу успокоилась. Вуаль скрывала следы слез. Надо было уходить.
Провожая меня до дверей, он говорил:
– Вам надо гулять. Paris est beau maintenant. Au revoir, mademoiselle. Revenez toujours103.
Я вышла из госпиталя и, пока шла до трамвая, смотрела на деревья, покрытые свежей зеленью, на ясное голубое небо…
На душе было как-то легче, спокойнее: точно солнечный луч заглянул в нее.
Paris est beau maintenant…104
10 мая.
Ну зачем я пойду и понесу ему сама этот портрет?
Я так устала… к чему? Ведь все равно меня трудно вылечить, а вот заодно напишу ему, спрошу, чем был болен брат, что его воспитатель не хотел мне сказать? в какой медицинской книге можно об этом прочесть?
13 мая.
Я еще спала, когда постучали в дверь. Заказное письмо!! Странный здесь обычай: почтальоны обязаны передавать заказные письма лично, без церемонии входить в комнату во всякое время дня. Я набросила пеньюар, приоткрыла дверь, из опасения, чтобы почтальон не вошел ко мне неодетой, взяла книгу, расписалась. Вместе с толстым пакетом подали и изящный белый конверт, подписанный незнакомым почерком, по городской почте. Я вскрыла толстый пакет: это Надя добросовестно писала отчет о своих похождениях по духовному завещанию, как его утвердили, как она делала раздел. Меня это не так интересовало, как конверт с незнакомым почерком.
От кого бы могло быть это письмо?
Я разорвала конверт и прочла.
Mademoiselle,
En vous remerciant vivement pour toute la peine que vous avez prise en m’envoyant le beau portrait de Tolstoï je dois vous avertir qu’un regrettable accident lui est arrivé entre le moment où vous l’avez confié à la poste et celui où il m’est parvenu. Le carton a été brisé et je l’ai reçu avec plusieurs déchirures. Le mal étant irréparable je n’ai pas cru devoir faire à la poste d’inutiles réclamations. Si j’osais me le permettre je vous gronderais de ne me l’avoir pas apporté vous-même. Je le garderai tel qu’il est, et tel qu’il est il me sera agréable car je ne verrai pas les déformations que lui sont causé les accidents, mais seulement la beauté des pensées et la noblesse de la figure de Tolstoï.
Je n’essayerai pas en quelques mots de vous réconforter un peu, mais je vous invite а venir un matin ou un vendredi soir, après dîner, à Boucicaut, nous causerons de tout ce que vous m’avez écrit. Il faut que vous triomphiez de vous; vous triompherez.
Mes sentiments très respectueux et très dévoués.
E. Lencelet.
11 mai 1901.
P. S. Je vous prêterai des livres de médecine si vous le désirez, mais ils ne vous seront pas utiles pour des raisons que je vous indiquerai quand je vous verrai105.
Чудное майское утро начиналось. Вся моя комната была проникнута его светом. Я сидела на постели с этим письмом в руках, читала и перечитывала его с каким-то безотчетным удовольствием.
Как хорошо он пишет!
Впрочем – неудивительно: ведь все французы – прирожденные стилисты и ораторы… Почерк элегантный, тонкий, ясный, мелкий – точно бисер. Как красива у него буква D! так еще никто из моих корреспондентов не писал: маленькая палочка посредине и лишь кругом идет таким красивым изгибом…
В душе поднималось какое-то чувство облегчения: он пишет, чтобы я пришла в госпиталь. Напишу ему, что приду в пятницу, а портрет Толстого можно и другой выписать из России.
14 мая.
Сегодня – предпоследний день для взноса платы за право учения. Пошла в университет. Давно я там не была. Пока нас там женщин – очень мало: всего две – Кореневская одна на втором, да я одна на первом. Обе совершенно теряемся в толпе студентов. И как там скучно! Студенты-юристы, должно быть, во всех странах мира одинаковы: нигде, ни на одном другом факультете нет такого наплыва богатых, ограниченных и праздных буржуа. Французское студенчество не то, что русское: почти сплошь буржуазно. Все они хорошо одеты, получая от 150–200 фр. в месяц – искренно считают себя небогатыми людьми. На первом курсе все мальчишки лет 17–20. Не посещая лекций, я и знакомств ни с кем не завела. Но перед экзаменами – это необходимо. Встретила сегодня Кореневскую, у которой есть знакомые с первого курса. Она обещала привести одного в субботу.
17 мая.
Сходя с лестницы вниз в столовую – я еще издали увидела на полочке для писем конверт с изящным почерком. Значит, от него.
Mademoiselle, – читала я, – je ne veux absolument pas que vous fassiez venir de Russie un second portrait de Tolstoï, je garderai celui que j’ai, tout cassé qu’il est, comme s’il était intact.