не снизу. Ее могли бы спасти эти политические верхи. Но только в известном контакте, в каком-то сговоре с крайними левыми, т. е. поступившись известной долей своей умеренности… я не сомневаюсь, что при этом контакте и крайние поступились бы известной долей своей крайности.
Мыза Коерово
3 сентября
События развертываются с невиданной быстротой. Написанное здесь, выше, две недели тому назад, – уже старо. Но совершенно верно. События только оправдали мою точку зрения. Неумолимы события.
Теперь для большинства видна горящая точка русского самодержавия. Жизнь кричит во все горло: без революционной воли, без акта хотя бы внутренне революционного, эта точка даже не потускнеет, не то что не погаснет. Разве вместе с Россией.
Вчера, 2 сентября, разогнали Думу. Это сделал царь с Горемыкиным. Причина – главная – знаменитый «думский блок». Он был так бледен, программа так умеренна, что иного результата и нельзя было ожидать. Царь смело разогнал либералов. Опять: «Бессмысленные мечтания!» Мечтаний он не боится. Пожалуй, за ними проглядит и другое: голое, дикое и страшное не для него одного, страшное своей полной обнаженностью не только от мечтаний, но и от разума.
Это опасность не пустая. Это – реализм.
Картина происшедшего за эти дни – история «блока», вот:
Умеренно-левые, те, кого сейчас вынесло на гребень политической войны, стали перед выбором: олибералить правых – или умерить левых.
Казалось бы, органическое влечение к.-д. вправо не должно играть роли в такой момент. Следовало выбирать по разуму путь наиболее практический, действенный.
Однако думские политики к.-д. сделали первый выбор: еще умерив себя самих, они подтянулись к правой середине, и правых к ней же подтянули, для блока.
Левые остались как были, предоставленные себе. Только расстояние между ними и умеренными еще увеличилось.
А блок прекрасных «мечтаний», так естественно названных «бессмысленными», оказался просто бесплодным, и для данной минуты вредным: послужил роспуску Думы, а она была нужна, как зацепка, надежда гласности, сдержка левой стихийности.
Умеренные, еще умерившись под блоком, всему покорились. Выслушали указ о роспуске и разошлись.
Все это очень хорошо. Все это, само по себе взятое, прекрасно и может быть полезно… в свои времена. А когда немец у дверей (надо же помнить), все это неразумно, потому что не действительно.
Царь последовательнее всех. Он и возложил всю надежду на чудо.
Пожалуй, других надежд сейчас и нету.
Впрочем, это неинтересно – повторять унылое «надо было…». Важнее знать, что сейчас надо, и хотя это очень трудная задача, – попробуем анализировать положение далее.
Вспомним исходную точку: отстоять Россию от немцев. Уже выяснившееся, непременное условие для этого: немедленная и коренная перемена политического строя.
Умеренно-левые наши политики – только они! – имеют организационные способности. И если бы они понесли эти способности, и свое значение, и готовность к жертвам не вправо, а влево, – получилось бы движение к перелому. Ибо возможность перелома находится влево от умеренных и вправо от левых, как раз между ними.
Правый блок свел возможность осуществления перелома к минимуму.
Наоборот, блок левый, т. е. соединение умеренных с левыми, и только он один, мог бы найти и действительные средства к осуществлению перелома.
В данном же состоянии действенных, действительных, путей и средств нет ни у кого.
Левые знают свои средства: забастовки, личный террор… Они совершенно не годятся. Каждый час забастовки ослабляет армию; при данном положении этот час может растянуться неопределенно и превратиться в уличные бунты со всеми последствиями (самое страшное).
Между тем, если бы умеренные, приняв искренно и уже безоглядно лозунг «перелома», сблокировались бы с левыми в Думе, – они могли бы приложить к их кругам свои организационные способности и политические навыки.
Получилась бы внутренняя революционная сила, но сама себя сдерживающая от всех несвоевременных выступлений.
Нам сейчас нужен, необходим, – только один рубль. Не надеясь на рубль, умеренные мечтают о сорока пяти копейках. Но смиренно попросить «хоть сорок пять копеечек» – верное средство получить в ответ оплеуху или «дурака».
Потребуйте рубль двадцать. Но требуйте, – не просите. Тотчас полезут за кошельком и выложат заветный рубль. Надо, чтобы была опаска: не дашь рубля – весь кошелек возьмут.
От просьб опаска не родится, а от недоброго – добром ничего получить нельзя. Ничего.
4 сентября
Мы еще не вернулись совсем в город, приехали всего на несколько дней. Беру свою книгу для записывания хроники. Поразительно все идет «по писаному».
Но сначала общее.
Варшава давно сдана. И Либава, и Ковно. Немцы наступают по всему фронту, все крепости сданы, очищена Вильна, из Минска бегут. Вопрос об эвакуации Петрограда открыт. Тысячная толпа беженцев тянется к центру России.
Внутренне положение не менее угрожающее. Главнокомандующий сменен, сам царь поехал на фронт.
Думский блок (ведь он от к.-д. до националистов включительно) получил только свое. На первый же пункт программы (к.-д. пожертвовали «ответственным» министерством, лишь попросили, скромно и неопределенно, «министерство, пользующееся доверием страны») – отказ, а затем Горемыкин привез от царя… роспуск Думы. Указ еще не был опубликован, когда мы говорили с Керенским о серьезном положении по телефону. Керенский сказал, что в принципе дело решено. Уверяет, что волнения уже начались. (Не надо думать, что это мы столь свободно говорим по телефону в Петербурге. Нет, мы умеем не только писать, но и разговаривать эзоповским языком.)
– Что теперь будет? – спрашиваю я под конец.
– А будет… то, что начинается с а…
Керенский прав, и я его понимаю: будет анархия. Во всяком случае, нельзя не учитывать яркой возможности неорганизованной революции, вызываемой безумными действиями правительства в ответ на ошибки политиков. «Умеренные» просьбы должны давать правительственную реакцию. Лишь известная политическая неумеренность может добиться необходимого минимума.
А только он спасет Россию. Его нет – и каждый день стены сдвигаются: стена немцев и стена хаотического бунта внутреннего. Они сдвинутся и сольются. Какие возможности!
Я не устану повторять все то же, все то же: ответственность всецело лежит на кадетах, которые, не понимая момента, выбрали блок с правыми вместо блока с левыми. Борьба с правительством посредством олибераленья правых кругов – обречена на крах. Ведь надо же знать, когда и где живешь, с кем имеешь дело. И это «политика»?
Да зачем, почему, для чего снизошло бы правительство к покорнейшим просьбам Милюкова с Шульгиным и с Борисом Сувориным? (Он тоже за блок и «доверие».) Правительство не боится никаких разумно-вежливых слов. Анархии не боится, ибо ничего не видит и не понимает. В предупреждение «злоумышленных эксцессов» (видали, мол, виды!) этот рамоли Горемыкин созвал к себе на днях… всех градоначальников. У цензуры пока заметны признаки острого помешательства, но вскоре она просто все закроет, и когда на улицах будут расстрелы – газеты запишут усиленно о театре.
Правительство, в конце концов, не боится и немцев.
Но неужели наши главные «политики», наши думцы, кадеты, неужели они о сю пору еще не убедились бесповоротно, что без перемены правительства невозможно остановить нашествие немцев, как невозможно предотвратить бессмысленное восстание?
Я хочу знать; это нужно знать; ибо если они в этом еще не твердо убеждены и действуют как действуют, – то они только легкомысленные, ошибающиеся люди; а если убеждены, и все-таки по-своему, бесплодному (вредному) действуют, – они преступники.
Так или иначе – ответственность лежит на них, ибо, по времени, им должно действовать.
В Петербурге нет дров, мало запасов. Дороги загромождены. Самые страшные и грубые слухи волнуют массы. Атмосфера зараженная, нервная и… беспомощная. Кажется, вопли беженцев висят в воздухе… Всякий день пахнет катастрофой.
– Что же будет? Ведь невыноситель-но! – говорит старый извозчик.
А матрос Ваня Пугачев пожимает плечами:
– Уж где этот малодушный человек (царь), там обязательно несчастье.
«Только вся Рассея – от Алексея до Алексея».
Это, оказывается, Гришка Распутин убедил Николая взять самому командование.
Да, тяжелы, видно, грехи России, ибо горька чаша ее. И далеко не выпита.
Третьего дня было жарко, ярко, летне. Петербург, весь напряженно и бессильно взволнованный, сверкал на солнце. Черные от людей, облепленные людьми, трамваи порывисто визжали, едва брали мосты. Паперть Невского костела, как мухами, усыпана беженцами: сидят на паперти. Женщины, дети…
Указ о роспуске Думы «приял силу», несмотря на сильное давление союзников. Конечно, они не хотят. Но с достаточной ли ясностью видят они путь гибели наш?
Неужели – поздно?
…И вот Господь неумолимо
Мою Россию отстранит…
12 сентября
Уж и Дурново умер и, мертвый, торжествует больше, чем когда-либо. Вводится предварительная цензура. «Не уявися, что будем!» – восклицает… Б.Суворин.
Родзянко отказано в аудиенции. Депутация московских съездов, думаю, не будет принята. А если и будет…
Умеренные возглашают: «Спокойствие, спокойствие, спокойствие!» – как, бывало, Куропаткин в японской войне: «Терпение, терпение и терпение».
Что же, можно молчать.
Зато громко говорят немецкие орудия.
23 ноября
Почти три месяца прошло. Трагизм превзошел ожидания: вылился в трагическую, каменную успокоенность. Полную победу полной реакции.
Когда распустили Думу (за блок и московский съезд), она громко прокричала «ура» и тихо разошлась. Лозунг депутатов был: «Сохраняйте спокойствие». И сами сохранили его, и помогли, при содействии правительства, другим в этом занятии. Пока что – хлыщ и провокатор Хвостов (новый министр) задействовал, черносотенцы съехались с уволенными (в Государственном совете сидящими) министрами, «объединенное дворянство» со своей стороны «припало к самодержцу».