Царя увезли в Тобольск (наш Макаров, П.М., его и вез). Не «гидры» ли боятся (главное и, кажется, единственное занятие которой – «подымать голову»)? Но сами-то гидры бывают разные.
Штюрмер умер в больнице? Несчастный «царедворец». Помню его ярославским губернатором. Как он гордился своими предками, книгой царственных автографов, дедовскими масонскими знаками. Как он был «очарователен» с нами и… с Иоанном Кронштадтским! Какие обеды задавал!
Стыдно сказать – нельзя умолчать: прежде во дворцах жили все-таки воспитанные люди. Даже присяжный поверенный Керенский не удержался в пределах такта. А уж о немытом Чернове не стоит и говорить.
Отчего свобода, такая сама по себе прекрасная, так безобразит людей? И неужели это уродство обязательно?
22 августа, вторник
Дождь проливной; явился Л. Еще не написал письма Керенскому, хочет вместе с нами.
Стали мы помогать писать (писал Л.). Можно бы, конечно, покороче и посильнее, если подольше думать, – но ладно и так. Сказано, что нужно. Все те же настоятельные предложения или властвовать, или передать фактическую власть «более способным» вроде Савинкова, а самому быть «надпартийным» президентом российской республики (т. е. необходимым «символом»).
Подписались все. Запечатали моей печатью, и Л. унес письмо.
Не успел Л. уйти – другие, другие, наконец, и М. По программе – с головной болью. В это время у нас из-под крыши повалил дым. Улицу запрудили праздные пожарные. Постояли, напустили своего дыма и уехали, а дымы сами понемногу рассеялись.
Пришел Д.В. из своей «Речи», рассказывает:
– Сейчас встретил защитный автомобиль. Выскакивает оттуда Н.Д.Соколов: «Ах, я и не знал, что вы в городе. Вы домой? Я вас подвезу». Я говорю – нет, Н.Д., я не люблю казенных автомобилей; я ведь никакого отношения к власти не имею… «Что вы, это случайно, а мне нужно бы с вами поговорить…» Тут я ему прямо сказал, что, по-моему, он, сознательно или нет, столько зла сделал России, что мне трудно с ним говорить. Он растерялся, поглядел на меня глазами лани: «В таком случае я хочу длинного и серьезного разговора, я слишком дорожу вашим мнением, я вам позвоню». Так мы и расстались. Голова у него до сих пор в ермолке, от удара солдатского.
Я долго с Мережковским говорила.
Вот его позиция: никакой революции у нас не было. Не было борьбы. Старая власть саморазложилась, отпала, и народ оказался просто голым. Оттого и лозунги старые, вытащенные наспех из десятилетних ящиков. Новые рождаются в процессе борьбы, а процесса не было. Революционное настроение, ища выхода, бросается на призраки контрреволюции, но это призраки, и оно – беспредметно…
Кое-какая доля правды тут есть, но с общей схемой согласиться нельзя. И во всяком случае я не вижу действенного отсюда вывода. Как прогноз – это печально; не ждать ли нам второй революции, которая, сейчас, может быть только отчаянной – омерзительной?
К концу вечера пришли Ел. и К. С Ел. и М. говорили довольно интересно.
М. опять излагает свою теорию о «небытии» революции, но затем я перевела на данный момент, с условием обсуждать сейчас нужные действия исключительно с точки зрения их целесообразности.
Сбивался, конечно, М. на обобщения и отвлеченности. Однако можно было согласиться, что есть два пути: воздействие внутреннее (разговоры, уговоры) и внешнее (военные меры). Первое сейчас неизбежно переливается в демагогию. Демагогия – это беспредельная выдача векселей, заведомо неоплатных, непременно беспредельная (всякая попытка поставить предел – уничтожает работу). М. отвергал и целесообразность этого «насилия над душами». Путь второй (внешние меры, «насилие над телами») – конечно, лишь отрицательный, т. е. могущий не двинуть вперед, но возвратить сошедший с рельс поезд – на рельсы (по которым уже можно двигаться вперед). Но он не только бывает целесообразен: в иные моменты он один и целесообразен.
Собеседники соглашались со всем, но схватились за последнее: вот именно теперь – не момент. В принципе они совсем не против, но сейчас – за демагогию, которая нужна «как оттяжка времени». Ну, да, словом – «рано…» (вплоть до «поздно»).
Звучало это мутно, компромиссно… Бояться насилия над телами и нисколько не бояться насилия над душами?
Мне припомнилось: «Не бойтесь убивающих тело и более уже ничего не могущих сделать…»
…Потом я спрашивала Ел., что же Борис? Как суд над ним в ЦК? Пойдет? (Нынче он уехал в Ставку дня на три.)
23 августа, среда
Вечером Д.В., остававшийся в городе, часов около 12 сидел в столовой (пишу по его точной записи и рассказу). Постучали во входную дверь. Дима решил, что это Савинков, который всегда так приходил. (Дверь от столовой близко, а звонок прислуге очень далеко.)
Подойдя к двери, Дима, однако, сообразил, что Савинков – на фронте, в Ставке, а потому окликнул:
– Кто там?
– Министр.
Голоса Дима не узнает. Открывает дверь на полуосвещенную лестничную клетку.
Стоит шофер, в буквальном смысле слова: гетры, картуз. Оказывается Керенским.
Керенский: Я к вам на одну минуту…
Дима: Какая досада, что нет Мережковских, они сегодня уехали на дачу.
К.: Ничего, я все равно на одну минуту, вы им передадите, что я благодарю их и вас всех за письмо.
Переходят в гостиную. Керенский шагает во всю длину. Д.В. за ним.
Д.: Письмо написано коротко, без мотивов, но это итог долгих размышлений.
К.: А все-таки оно недодумано. Мне трудно, потому что я борюсь с большевиками левыми и большевиками правыми, а от меня требуют, чтобы я опирался на тех или других. Или у меня армия без штаба, или штаб без армии. Я хочу идти посередине, а мне не помогают.
Д.: Но выбрать надо. Или вы берите на себя перед «товарищами» позор обороны и тогда гоните в шею Чернова, или заключайте мир. Я вот эти дни все думаю, что мир придется заключить…
К.: Что вы говорите?
Д.: Да как же иначе, когда войну мы вести не можем и не хотим. Когда ведешь войну, нечего разбирать, кто помогает, а вы боитесь большевиков справа.
К.: Да, потому что они идут на разрыв с демократией. Я этого не хочу.
Д.: Нужны уступки. Жертвуйте большевиками слева, хотя бы Черновым.
К. (со злобой): А вы поговорите с вашими друзьями. Это они посадили мне Чернова… Ну что я могу сделать, когда… Чернов – мне навязан, а большевики все больше подымают голову. Я говорю, конечно, не о сволочи из «Новой жизни», а о рабочих массах.
Д.: И у них новый прием. Я слышал, что они пользуются рижским разгромом. Говорят: вот, все идет по-нашему, мы требовали, чтобы 18 июня не начинали наступления.
К.: Да, да, это и я слышал.
Д.: Так принимайте же меры! Громите их! Помните, что вы всенародный президент республики, что вы над партиями, что вы избранник демократии, а не социалистических партий.
К.: Ну, конечно, опора в демократии, да ведь мы ничего социалистического и не делаем. Мы просто ведем демократическую программу.
Д.: Ее не видно. Она никого не удовлетворяет.
К.: Так что же делать с такими типами, как Чернов?
Д.: Да властвуйте же наконец! Как президент вы должны составлять подходящее министерство.
К.: Властвовать! Ведь это значит изображать самодержца. Толпа именно этого и хочет.
Д.: Не бойтесь. Вы для нее символ свободы и власти.
К.: Да, трудно, трудно… Ну, прощайте. Не забудьте поблагодарить З.Н. и Д.С.
Далее Д.В. прибавляет: «Ушел так же стремительно, как и пришел. Перемена в лице у него громадная. Впечатление морфиномана, который может понимать, оживляться только после вспрыскивания. Нет даже уверенности, что он слышал, запомнил наш разговор. Я встретил его ласково и вообще "подбодрял"».
Все, говорит Д.В., там в панике. Весь город ждет выступления большевиков. Ощущение, что никакой власти нет.
Карташёв в панике сугубой, фаталистической: «Все пропало».
Странен темп истории. Кажется – вот-вот что-то случится, предел… Ан – длится. Или душит, душит, и конца краю не видать, – ан хлоп, все сразу валится, и не успел даже подумать, что, мол, все валится, – как оно уже свалено.
В общем, конечно, знаешь, – но ошибаешься в днях, в неделях, даже в месяцах.
31 августа
Дни 26 августа, 29-го и 30-го – ошеломляющие по событиям. (Т. е. начиная с 26 августа.)
Утром я выбежала в столовую: «Что случилось?» Д.В.: «А то, что генерал Корнилов потерял терпение и повел войска на Петербург».
В течение трех дней загадочная картина то прояснялась, то запутывалась. Главное-то было явно через 2–3 часа, т. е. что лопнул нарыв вражды Керенского к Корнилову (не обратно). Что нападающая сторона Керенский, а не Корнилов. И наконец, третье: что сейчас перетянет Керенский, а не Корнилов, не ожидавший прямого удара.
Утопая в куче противоречивых фактов, останавливаясь перед явными провалами – неизвестностями, перед явными Х-ами, отмахиваясь от сумасшедшей истерики газет, – я пытаюсь слепить из кусочков действительности образ того, что произошло на самом деле.
И пока намеренно воздерживаюсь от всякой оценки (хотя внутри она уже складывается). Только то, что знаю сейчас.
26-го в субботу, к вечеру, приехал к Керенскому из Ставки Владимир Львов (бывший обер-прокурор Синода). Перед своим отъездом в Москву и затем в Ставку, дней 10 тому назад, он тоже был у Керенского, говорил с ним наедине, разговор неизвестен. Точно так же наедине был и второй разговор с Львовым, уже приехавшим из Ставки. Было назначено вечернее заседание; но когда министры стали собираться в Зимний дворец, из кабинета вылетел Керенский, один, без Львова, потрясая какой-то бумажкой с набросанными рукой Львова строками, и, весь бледный и «вдохновенный», объявил, что «открыт заговор генерала Корнилова», что это тотчас будет проверено и генерал Корнилов немедленно будет смещен с должности главнокомандующего как «изменник».
Можно себе представить, во что обратились фигуры министров, ничего не понимавших. Первым нашелся услужливый Некрасов, «поверивший» на слово господину премьеру и тотчас захлопотавший. Но, кажется, ничего еще не мог понять Савинков, тем более что он лишь в этот день сам вернулся из Ставки, от Корнилова. Савинкова взял Керенский к прямому проводу, соединились с Корниловым; Керенский заявил, что рядом с ним стоит В.Львов (хотя ни малейшего Львова не было), запросил Корнилова: подтверждает ли он то, что го