проекты Z. У. Тут явился на сцену и мой резкий манифест с Красной дачи.
Мы с Борисом и Л. приехали, когда было уже порядочно народу. Жаль, что не помню всех. Была Кускова (она в «предбаннике», а муж ее, Прокопович, чего-то министр). Был ничего не понимающий и от всего отставший Батюшков. (Между прочим: после всех дебатов, после ужина, когда Борис, сидевший со мной рядом, уехал – он меня спросил: «А это кто такой?»)
Был Карташёв, Макаров, конечно, князь Андроников и т. д.
Ни малейшей тени «коллективизма» не вышло, конечно. О предмете, т. е. большевиках и о данной минуте, говорил только Борис, предлагавший как можно скорее собрать полуоткрытый митинг, да мы, защищавшие наш резкий манифест и вообще стоявшие хоть за какое-нибудь определенное реагирование.
Карташёв совершенно безотносительно занесся в свое, в мечты о создании опять какой-то «национальной» партии со Струве; говорили и другие – вообще, но со слезой; а больше всех меня поразила Кускова, эта «умная» женщина, отличающаяся какой-то исключительной политической и жизненной недальновидностью. И знаю я это ее свойство, и каждый раз поражаюсь.
Она говорила длинно-предлинно, и смысл ее речи был тот, что «ничего не нужно», а нужно все продолжать, как интеллигенция делала и делает. Подробно и много она рассказывала о митингах и «как слушали ее солдаты»! И о том, что где на оборону или войска какой-нибудь сбор, «то ни один солдат мимо не пройдет, каждый положит»… ну и дальше все в том же роде. Назад она везла нас в своем министерском автомобиле и еще определеннее высказывалась все в том же духе. Допускала, что, «может быть, и нужна борьба с большевиками, но это дело не наше, не интеллигентское (и выходило так, что и не "правительственное"), это дело солдатское, может быть, и Бориса Викторовича дело, только не наше». А «наше» дело, значит, работать внутри, говорить на митингах, убеждать, вразумлять, потихоньку, полегоньку свою линию гнуть, брошюрки писать…
Да где она?! Да когда это все?! Завтра эти «солдатики» в нас из пушек запалят, мы по углам попрячемся, а она – митинги? Я не слепая, я знаю, что от этих пушек никакие манифесты интеллигентские не спасут, но чувство чести обязывает нас вовремя поднять голос, чтобы знали, на стороне каких мы пушек, когда они будут стрелять друг в друга; отвечать за одни пушки, как за свои. Как за свое дело. А не то что «пусть там разные Борисы Викторовичи с большевиками как хотят, а мы свою, внутреннюю, мирно-демократическую, возродительную линийку, ниточку будем тащить себе».
И вот все оно и правительство – подобное же. Из этих же интеллигентов-демократов, близоруких на 1 №, без очков.
Я уж потом замолчала. Потом она увидит, скоро. Пушка далеко стреляет.
За ужином вышел чуть не скандал. Дмитрий стал очень открыто и верно (совсем не грубо) говорить о Керенском.
Князь Андроников почти разрыдался и вышел из-за стола: «Не могу, не могу слышать этого о светлом человеке!»
Ну, все в подобном роде. Великолепный, по нынешним временам, ужин. Фрукты, баранки, белое вино. Глазберг – хозяин. Результат – никчемный.
Главное впечатление – точно располагаются на кипящем вулкане строить дачу. Дым глаза ест, земля трясется, камни вверх летят, гул, – а они меряют вышину окон, да сколько бы ступенек хорошо на крыльце сделать. Да и то не торопятся. Можно и так погодить. Еще посмотрим.
Но ни дыма, ни камней – определенно не видят. Точно их нет.
Дело Корнилова неудержимо высветляется. Медленно, постепенно обнажается эта история от последних клочков здравого смысла. Когда я рисовала картину вероятную, в первые часы, – затем в первые недели, – картина, в общем, оказалась верна, только провалы, иксы, неизвестные места мы невольно заполняли, со смягчением в сторону хоть какого-нибудь смысла. Но по мере фактического высветления темных мест с изумлением убеждаешься, что тут, кроме лжи, фальши, безумия, – еще отсутствие здравого смысла в той высокой степени… на которую сразу не вскочишь.
Львов, только что выпущенный, много раз допрашиваемый, нисколько не оказавшийся «помешанным» (еще бы, он просто глупый), говорит и печатает потрясающие вещи. Которых никто не слышит, ибо дело сделано, «корниловщина» припечатана плотно, и в интересах не только «победителей», но и Керенского с его окружением, – эту печать удержать, к сделанному (удачно) не возвращаться, не ворошить. И всякое внимание к этому темному пятну усиленно отвлекается, оттягивается. Козырь, попавший к ним, большевики (да и Черновцы, и далее) из рук не выпустят, не дураки! А кто желал бы тут света, те бессильны; вертятся щепками в общем потоке. Но здесь я запишу протокольно то, что уже высветилось.
Львов ездил в Ставку по поручению Керенского. Керенский дал ему категорическое поручение представить от Ставки и от общественных организаций их мнения о реконструкции власти в смысле ее усиления. (Это собственные слова Львова, а далее цитирую уже прямо по его показаниям.)
«Никакого ультиматума я ни от кого не привозил и не мог привезти, потому что ни от кого таких полномочий не получал. С Корниловым у нас была простая беседа, во время которой обсуждались различные пожелания.
Эти пожелания я, приехав, и высказал Керенскому. Повторяю, никакого ультимативного требования я не предъявлял и не мог предъявить, Корнилов его не предъявлял, и я от его имени не высказывался, и я не понимаю, кому такое толкование моих слов и для чего понадобилось?»
«Говорил я с Керенским в течение часа; внезапно Керенский потребовал, чтобы я набросал свои слова на бумаге. Выхватывая отдельные мысли, я набросал их, и мне Керенский не дал даже прочесть, вырвал бумагу и положил в карман. Толкование, приданное написанным словам "Корнилов предлагает", – я считаю подвохом».
«Говорить по прямому проводу с Корниловым от моего имени я Керенского не уполномачивал, но когда Керенский прочел мне ленту в своем кабинете, я уже не мог высказаться даже по этому поводу, т. е. Керенский тут же арестовал меня… Он поставил меня в унизительное положение: в Зимнем дворце устроены камеры с часовыми, первую ночь я провел в постели с двумя часовыми в головах. В соседней комнате (бывшей Александра III) Керенский пел рулады из опер…»
Что, еще не бред? Под рулады безумца, мешающие спать честному дураку-арестанту, – провалилась Россия в помойную яму всеобщей лжи.
В рассказе у меня тогда была одна неточность. Не меняющая дела ничуть, но для добросовестности исправляю ту мелочь. Когда Керенский выбежал к приезжающим министрам с бумажкой Львова («не дал прочесть»… «попробовал набросать»… «выхватывая отдельные мысли. Я набросал»…), – в это время Львов еще не был арестован, он уехал из дворца; Львов приехал тотчас после разговора по прямому проводу, и тогда, без объяснений, Керенский и арестовал его.
Как можно видеть, – выстветления темных пятен отнюдь не изменяют первую картину. Только подчеркивают ее гомерическую и преступную нелепицу. Действительно, чертова провокация!
21 октября, суббота
Завтра, 22-го, в воскресенье, назначено грандиозное моленье казачьих частей с крестным ходом. Завтра же «день Советов» (не «выступление», ибо выступление назначено на 25-е, однако, «экивочно» обещается и раньше, если будет нужно). Казачий ход, конечно, демонстрация. Ни одна сторона не хочет «начинать». И положение все напряженнее – до невыносимости.
Керенский забеспокоился. Сначала этот ход разрешил. Потом, сегодня, стал метаться, нельзя ли запретить, но так, чтобы не от него шло запрещение. Погнал Карташёва к митрополиту. Тот покорно поехал, ничего не выгорело.
А тут еще сегодня Бурцев хватил крупным шрифтом в «Общем деле»: граждане, все на ноги! Измена! Только что, мол, узнал, что военный министр Верховский предложил, в заседании комиссии, заключить сепаратный мир. Терещенко будто бы обозвал все правительство «сумасшедшим домом». «Алексеев плакал…»
Карташёв вьется: «Это бурцевская чепуха, он раздувает мелкий инцидент…» Но Карташёв вьется и мажет по своему двойному положению правительственного и кадетского агента. Верховский (о нем все мнения сходятся), полуистеричный вьюн, дрянь самая зловредная.
Я не знаю когда, завтра или не завтра, начнется прорезыванье нарыва. Не знаю, чем оно кончится, я не смею желать, чтобы оно началось скорее… И все-таки желаю. Так жить нельзя.
И ведь когда-нибудь да будет же революционная борьба и победа… даже после контрреволюционной победы большевиков, если и эта чаша горечи нас не минует, если и это испытание надо пройти. А думаю – надо…
Вчера у нас было «газетное» собрание, Борис очень настаивал, чтобы следующее назначить поскорее, во вторник. Я согласилась, хотя какое тут собрание, что еще во вторник будет!.. Вот книга! Чуть сядешь за нее – какой-нибудь дикий телефон!
Сейчас больше 2-х ночи. Подхожу к аппарату. Чепуха, масса голосов, в конце концов мы оказываемся втроем.
Я. Alio! Кто звонит?
Голос. Вам что угодно?
Я. Мне ничего не угодно, ко мне звонят, и я спрашиваю: кто?
Гол. Я звоню 417-21.
Друг. гол. Я здесь, это Павел Михайлович Макаров, я звоню к вам, Зинаида Николаевна…
1 голос (радостно). Павел Михайлович, я звоню к вам! Началось выступление большевиков – на Фурштадской…
П.М. Да, и на Сергиевской…
Голос. Откуда вы знаете? Значит, правительству было известно?..
П.М. Да с кем я говорю?
(А я все слушаю.)
Первый голос стал изъяснять свои официальные титулы, которые я забыла. Говорит, будто, из Зимнего дворца. Выходило как-то, что он спешит известить Павла Михайловича от правительства о выступлении большевиков, а П.М. уже знает от того же правительства, которое… неизвестно что. Наконец запыхавшийся голос от нас отстал. Спрашиваю Павла Михайловича, зачем же он-то ко мне звонил.
– Вы слышали?
– Да, но что же делать? А вы еще что-нибудь хотели сказать мне?
– Я хотел попытаться, не найду ли у вас Бориса Викторовича. Его нигде нет…