(Никогда в жизни я не ставила столько слов «в кавычках». И все так пишут. Это потому, что и вся наша жизнь стала «жизнью» – в кавычках».)
Вот, Панину «судили»: с истериками и овациями публики, с полной безграмотностью обвинителей и трогательными защитниками. Приговор, впрочем, был решен еще накануне вечером: пусть сидит, пока министерские деньги 92 тысячи не возьмет от тех, кому отдала, и не передаст большевикам.
Панина тверда: народные деньги следует отдать народу, т. е. Учредительному собранию, а не вам.
И ушла опять в тюрьму. За то, что она «не признает» большевиков, ей еще постановлено выразить «порицание».
Десять министров плотно сидят в Петропавловке. Арестованные «заговорщики» – кадеты, члены Учредительного собрания – тоже, кроме Кутлера: он в больнице, ибо при аресте его ранили в ногу.
Остальных трое: Шингарев, Кокошкин и Долгорукий. С Шингаревым еще случилась на днях потрясающая по глупости и досаде история. Неслыханный анекдот – из области трагедии.
Девица Кауфман из канцелярии кадетского ЦК, поклонница Шингарева, выпросила себе свиданье с ним и понесла ему коржики. По дороге забежала в квартиру канцелярии «пощебетать» с другими барышнями. А уходя – схватила со стола другой пакет, который, вместо коржиков, и передала Шингареву в крепости. В пакете же были бумаги, протоколы заседаний кадетского ЦК, прежние и новые! Эти протоколы на столе ждали вторую барышню, которая должна была нести их на конспиративную квартиру. Нашли коржики – тут и открылось.
Три дня охи, рыданья, самые преступные, – ибо большевики что-то прослышали и сделали у Шингарева обыск. Все вышло столь нелепо и невероятно, что в первую минуту большевики подумали, уж не хитрость ли, не подсунули ли им бумаги для чего-нибудь?
Но когда пришли ревущие барышни и стали все брать на себя, рассказывать «правду-матку», большевики убедились, что им только «повезло». Постараются использовать это везение для какого-нибудь нового «заговора» кадет. Обыскали уж и барышень, и квартиру Шингарева. Какое идиотское несчастье!
В заботе о заключенных теперь выужен старый, нелегальный при царе Красный Крест. Он когда-то много помогал политическим. Близко к нему стоял и Керенский – сколько было вечеров и лекций с «неизвестной» благотворительной целью!
Благодаря Кресту – Ив. Ив. Манухин теперь снова может посещать заключенных. Для «связи» привлекли и этого грешника – Н.Д.Соколова. Хоть он и «кающийся» грешник, однако старые связи у него есть же…
Прямо счастье, что Ив. Ив. опять ездит в крепость и хлопочет – уже в качестве доктора от Красного Креста.
Горького стал привлекать, но тут пошел бессовестный конфликт. Эта истерическая особа, жена Горького, которая работает с Луначарским, сразу: «Ах, я с удовольствием… И вечер устрою… И Алексей Максимович лекцию прочтет… Только ведь это вполне нейтральная организация? Ведь она так же будет действовать, когда Ленин будет сидеть?» Бесстыдность сейчас этих вопросов взъерепенила «честных» старых членов Креста.
А Горький… почти преступник. К нему сегодня пришла сестра этого несчастного Шингарева, а он ее выгнал. И сказал Ив. Ив-чу (с какими глазами?), что «вот если б Ленин был в этом положении, я бы помог, а Шингареву помогать не хочу».
Очень серьезные проекты о смертной казни. Хотят начать со своего Шнеура (ловкий ход!), а потом уж нескольких кадет…
Дела у них пока не очень ладятся. Привлекут, очевидно, своих подручных – левых эсеров. Война фактически кончилась, солдаты кончили ее «утонутием», буквальным, в вине разгромленных погребов. Но и мира нет – даже похабного. Немцы еще прикидывают, когда его ловчее будет устроить, подписать со «своими». Пока – стягивают войска к югу, на случай, если понадобится помочь хлипким и трусливым большевицким отрядам в их войне с Украйной и казаками. Помогут «победить»… и заберут, конечно, все для себя.
Странно! Я ничего не вижу вперед. Странно потому, что, стоит перелистать мою запись с начала войны, – и поразишься, как иное, в конкретной точности, было угадано. А теперь – или все уже перешло за грань человеческой логики и разумения, или – узлы перенесены за поле зрения нашего, они уже не здесь – у немцев. И мы без ключа. Ничего не зная – нельзя и построить никаких реальных положений для будущего.
А голым «чувствам» я не верю.
14 декабря, четверг Люблю этот день. Но именно потому, что люблю – и не хочу осквернять его, записывая день сегодняшний.
О, петля Николая – чище,
Чем пальцы серых обезьян!
Это две выкинутые редакторами «нецензурные» строчки из моего сегодняшнего стихотворения «Им» (т. е. «декабристам»), которое я вчера ночью написала и сегодня напечатала в «Вечернем звоне».
16 декабря, суббота
Ветрогона Васю, который давно тут нелегально околачивался и вел себя с детско-кадетской неосторожностью, арестовали у Молчанова (мужа Савиной) и засадили в крепость. В камеру сырую и в полной изоляции.
Темный для нас – но какой-то стройный план – развивается. Случилось: 1) будто бы немецкие превосходительства соглашаются на «без аннексий и контрибуций» (?!?). В форме двусмысленной, но вполне достаточной для солдатских голов и красованья большевиков. Тотчас они, ликуя, захватили со своими гвардейцами все и частные банки. 2) Приехали открыто, в экстренных поездах, всякие немцы высокого положения – для «ознакомления с внутренним положением России». (Это не я говорю, в виде иронии, это официально напечатано!) Приехало до 150 человек, в два, пока, приема. (Да здесь их, вооруженных, около 800.)
Высоких гостей-«врагов» с почетом охраняет Смольная стража. Троцкий дает им обеды и завтраки, происходят в Смольном самые секретные совещания «высокогосударственной важности».
Абсолютный голод у дверей. С Сибирью – смутно, слухи, что она отложилась, что какое-то там правительство с Потаниным во главе. Южнее Курска нет движения. Там – война, всего юга с севером, – ведь большевики в войне и с Украйной.
Чернов опять как будто снюхивается с большевиками. Однако Учредительное собрание (да черт ли в нем теперь?) в том же висячем положении. Ремонтируется Зимний дворец – не то для большевицкого конвента, не то для еще высших немецких гостей. Я так же спокойно запишу – если это будет, – что вот «сегодня прибыл Вильгельм» и что «Троцкий хлопочет о приеме». Ибо еще неизвестно, будет Троцкий «представляться» или именно тогда ударит час расплаты с ним с заднего крыльца и внушительное «Вон!». Случится то, что умнее и германцам выгоднее.
Завтра наша властвующая сволочь решила показать лицом предложенный товар. Устраивает демонстрации «правительства» и «торжествующего народа», «ликующих подданных». Строго воспрещено вмешиваться не ликующим. Заранее арестовываются те, кто, по теории вероятия, ликовать не будет. Объявлены соответственно похабные лозунги: «Смерть буржуям, калединцо-корниловцам» и т. д.
Стекайтесь, серые обезьяны, несите ваш звериный лес знамен!
Дмитрий говорит: надо было бы тоже устроить демонстрацию, вернее – процессию: такую тихую, с горящими факелами, с большим красным гробом, и на нем надпись: «Свобода России»… А я поправляю: нет, написать страшнее. Надо написать просто – «Россия»…
20 декабря, среда
Вчера тяжелая история в крепости: денщик Павлов (помощник коменданта) перехватил письмо Карташёва к сестре, где он писал, что «Россия поступила к немцам в батраки». Ворвался к заключенному с солдатами и загнал в карцер. Остальные министры объявили голодовку.
К счастью, сегодня уладилось как-то; перевели Карташёва обратно. Положение, однако, там скверное.
А германцы-то! Такой «мирчик» предложили, что и большевики завертелись. Рано, оказывается, ликовали. Бьюкенен уехал.
Арестовали Авксентьева. Сегодня была опять Амалия[48]. А вечером поздно – Илья[49]. Странный, чистый – и многого органически не понимающий человек.
Всяк – свое. Нет сговора.
Илюша говорит, что эсеры решили открыть Учредительное собрание 27-го. В первый же день, сразу, три вопроса: «Вся власть Учредительному собранию», «мир» и «земля». В двух последних – решено перелевить большевиков (ибо все, мол, уж кончено, все равно). Ну… а первый? Ведь первый-то и сорвется у них…
Илюша бессильно объяснял «бездну» между эсерами и большевиками: «У них – микроб бунта, у нас – микроб порядка»… Не голословно ли?..
22 декабря, пятница
Моя запись – «Война и Революция»… немножко «из окна». Но из окна, откуда виден купол Таврического дворца. Из окна квартиры, где весной жили недавние господа положения; в дверь которой «стучались» (и фактически даже) все недавние «деятели» правительства; откуда в августе Савинков ездил провожать Корнилова и… порог которой не преступала ни распутино-пуришкевическая, ни, главное, комиссаро-большевицкая нога. Во дни самодержавия у нашего подъезда дежурили сыщики… не дежурят ли и теперь, во дни самодержавия злейшего?
А ему конца не видно. Смутные призраки кругом.
Вчера был неслыханный снежный буран. Петербург занесен снегом, как деревня. Ведь снега теперь не счищают, дворники – на ответственных постах, в министерствах, директорами, инспекторами и т. д. Прошу заметить, что я не преувеличиваю, это факт. Министерша Коллонтай назначила инспектором Екатерининского института именно дворника этого же самого женского учебного заведения.
Город бел, нем, схоронен в снегах. Мороз сегодня 15°.
Трамваи едва двигаются, тока мало (сегодня некоторые газеты не могли выйти). Хлеба выдают 3/8 на два дня. Мы все более и более изолируемся.
Большевики кричат, что будут вести «священную», сепаратную войну с немцами. Никакой войны, благодаря их деяниям, вести уже нельзя, поэтому я думаю, что это какой-нибудь «ход» перед неизбежным, неотвратимым похабным миром.