Не только всякий день – всякий час что-нибудь новое, потом оканчивающееся опять иным, записать нельзя и почти не стоит.
О Россия, моя Россия! Ты кончена?
23 декабря, суббота
Устала, поздно. Разные люди. Разным занята. Была Амалия. За ней пришел Зензинов. Я, в передней, не преминула показать ему вырезки из «Дела народа» с его явно лживыми словами о Савинкове. Оправдывался тем, что в отчете слова неверно приведены. Ну, я ему не дала пощады.
Потом на минутку были братья Слонимские (студенты) – и вдруг, уже поздно, прямо с Николаевского вокзала – Ратьков с сыном Володей. Это тот самый Володя, который добровольцем-преображенцем на войне с первого дня. Был на фронте, пока был фронт. Теперь, совсем недавно, приехал в Москву, к матери. Уже был как-то здесь. Ходит в штатском.
Они сюда лишь на два дня, по делам. Оставляла их ночевать – куда это теперь на Петроградскую сторону? Но не остались. Хоть бы уж этот Володя никуда больше не ездил из Москвы ни на какие «фронты»! Довольно…
Слухи… Мороз 20°.
24 декабря, воскресенье
Манухин, этот человек-печальник, был с худыми вестями. Крепостной Павлов – фигура действительно страшная.
– Не пускает меня, – рассказывает Манухин. – «Что, мол, вы тут каждый день шляетесь, с Красными Крестами какими-то. На что?» Я им бумагу от Ленина, от Троцкого… О Троцком они никто и слышать не хотят, а про Ленина прямо выражаются: «Да что нам Ленин? Сегодня Ленин, а завтра мы его вон. Теперь власть низов, ну, значит, и покоряйтесь. Мы сами себе совет». Ясное дело, разложение в полном ходу. И объявили, что передач не будут допускать: «А пусть сидят на нашем пайке». Я с ними час говорил. Истопник в печке мешает – кочергой на меня замахнулся: «Уж тебя-то не пустим, ты нам с апреля надоел, такой-сякой, повыпускал тут, еще выпускать хочешь?» Меня уж Карпинский за рукав – очень просто, свистнет кочергой. Я во вторник в Смольный поеду. Этот гарнизон только и можно что «оглушить» приказанием. И всего-то их осталось человек 300 из трех тысяч – разбежались… Зато – кто остался – человечье обличье потеряли…
Снег до половины окон. И все-таки не белое Рождество – черное, черное.
Учредительное собрание разрешили на 5-е, но уже неприкрыто говорят в своих газетах, что оно «не нужно», что оно должно – или быть «приказчиком и слугой» их, или – разогнано «революционной силой».
Так и случится, думаю. Впрочем – не знаю еще. Не знаю, в какую из калош сядут эсеры; в бесчестную или бессильную. Чернов способен на всякое предательство.
Но в одну-то из калош, при этих обстоятельствах, очевидно сядут, или в первую (стакнутся с большевиками), или во вторую (будут разогнаны). Если б хоть во вторую!
Масса, конечно, скандалов. Вчера опять били погреба. Нашлись еще недобитые.
1–2 января 1918
Ничего не изменивший, условный Новый год. Т. е. изменивший к худшему, как всякий новый день. Часто гасят электричество: первого зажгли всего на час, от 5 до 6. Остальное время – черный мрак везде, и на улице: там, при 20° мороза, стоит еще черный туман.
Хлеба, даже с палками и соломой, почти нет.
Третий день нет газет.
Коновалова и Третьякова перевели из крепости в больницу. Надеются и Карташёва тоже.
Теперь, однако, пора здесь сказать кое-что с ясностью. Спросить себя (и ответить), почему я помогаю эсерам? Почему сижу до 8 ч. утра над их «манифестами» для Учредительного собрания, над их «нотами», прокламациями и т. д.? Илюша приходит поздно ночью. Приносит свою отчаянную демагогию и вранье (в суконных словах), а я все, это же самое, пишу сызнова, придаю, трудясь, живую форму. Зачем я это делаю?
Сознательно. Илюша не хуже меня понимает, что и «демагогия», и вранье.
Но положение следующее.
Учредительное собрание (даже все равно какое) и большевики ни минуты не могут сосуществовать. Или «вся власть Учредительному собранию» и падают большевики, или «вся власть советам», и тогда падает Учредительное собрание. Или – или. Эсеры говорят, что поняли это. И уж на этой основе строят свой план, обдумали тактику. Идут на бой. Их «вся власть Учредительному собранию» – первое положение первого заседания; если они смогут его провести и утвердить – это и будет перемена власти. Надеются они на свое бесспорное большинство и на «идею» Учредительного собрания. Учитывая данное состояние «масс» (как они выражаются), обольщенных большевицким «миром» и «землей», они сознательно (все честные из них, даже более или менее честные, – почти все), обертывают эту новую «власть» демагогическими конфетами. (Ведь терять нечего.) Они тоже и тут же обещают и «мир» (только всеобщий), и «землю» (только в порядке), и федеративную республику (только единую).
Не знаю, ясно ли видят они шаткость надежды, но я-то вижу, конечно: пусть «большинство» неоспоримо (они сблокировались в этих трех первых, сразу ставящихся, вопросах власти, мира и земли с представителями – всех других партий, кроме большевиков и левых эсеров). Но: передемагогить большевиков им все равно не удастся, это первое. «Идею» Учредительного собрания большевики уже давно и умно подорвали, это второе. Уже подготовили «умы» обалдевшей черни к такому презрению к «Учредилке», что теперь и штыковой разгон – дело наипростейшее. Если у эсеров нет реальной силы, которая бы их поддержала, то, очевидно, это и случится.
А реальной силы у них нет, по собственным полупризнаниям.
Почему же я им помогаю, несмотря на: 1) их очень вероятный провал, 2) на их заведомо лживые обеты, 3) на то, что Чернов мало чем лучше Ленина, 4) на то, наконец, что я твердо считаю, и навеки все поведение их, с апреля по ноябрь, преступным?
А потому, что сейчас у нас (всех) только одна, узкая, самая узкая, цель: свалить власть большевиков. Другой и не должно быть. Это единая, первая, праведная: свалить. Все равно чем, все равно как, все равно чьими руками. И вот в эту минуту подставляются только одни вот эти руки. В них всего 1 % возможности успеха. Но выбора нет. Ибо если не эсеры своим 1 %, то в данный миг времени — никого, 0 %.
Для каждого данного мига нужно использовать людей данного мига.
Вот и все.
Когда они провалятся – будем искать следующих. И опять возьмем следующих, кто бы они ни были, с точки зрения целесообразности их действий, пригодности средств для неизбежной, узкой, первой цели – свержения большевиков.
Каждый, сейчас длящийся, день их власти – это лишнее столетие позора России в грядущем. Это не преувеличение, а, вероятно, преуменьшение.
В частности же, к этим «преступникам» (эсерам) я отношусь очень зряче. Я могу ждать от них гораздо худшего, чем провала (это естественно) или подражания большевикам после их свержения (это не страшно, ибо не выйдет). О, я боюсь гораздо худшего: сдачи на соглашение. Теперь эсеры орут: «Вся власть Учредительному собранию!» – ну, а если им предложат поделиться?.. Теперь Ил. честно (он вообще честный младенец-преступник) хочет центральную власть в виде коалиции по национальностям (ох, тоже чепуха!) – ну, а если им подсунут левых украинцев, да Ленин чтоб за кулисами, да просто какой-нибудь большевик потише?.. Одна, впрочем, надежда, и твердая: большевики – хоть их голод и холод жмут, а немцы третируют, – ни пяди не уступят из добытого, пока не лопнут. Никому.
С ледоколом привели в Неву, кроме «Авроры», еще три броненосца.
Вчера арестовали все румынское посольство. (Мы, говорят, ни перед чем не остановимся.) Уничтожили авторское право*. Что еще? Да все изничтожают. Надо специально вспомнить, что пока еще осталось.
К ним, по сегодняшний день, перешли от «искусства», кроме Иеронима Ясинского, Серафимовича и московских футуристов, – поэты А.Блок, С.Есенин с Клюевым, художник Петров-Водкин, Рюрик Ивнев.
Об этом «переходе» заявил орган Нахамкиса.
4 января, четверг
Свет еще не погас, но спички и огарок у меня под рукой.
День сегодня острый – приготовление к завтрашнему.
Досадная неудача с переводом Карташёва, Шингарева и Кокошкина из крепости в лечебницу. Все было налажено, доктора и родные целый день продежурили в крепости, ловя большевиков для подписи, но не словили. До завтра.
* Согласно Декрету о государственном издательстве (принят ВЦИК 29 декабря 1917 года) все права на литературное наследство писателей после их смерти переходили к государству.
Идиотское «покушение» на Ленина (в глубоком тумане будто бы стреляли в его автомобиль, если не шина лопнула) заставило «Правду» изрыгать угрозы уже нечеловеческие. Обещают «снести сотни голов» и объявляют, что «не остановятся перед зверством». Третьего дня разгромили редакцию «Воли народа» (эсеры), арестовали Питирима Сорокина, Аргунова, Гуковского и еще кучу сотрудников, даже Пришвина! Вчера разгромили редакцию «Дня» (с.-д. меньшевиков), арестовали Заславского, еще кого-то, Кливанского при аресте ранили. Разгромили солдатскую газету «Серая шинель».
Румын пока что выпустили, по протесту всех послов, но обещают арестовать румынского короля (?).
После обеда пришел Ив. Ив. – в полной подавленности и, хотя не холодно, – в шубе. Он эту шубу и дома не снимает. Говорит: «Душа замерзла, я так и хожу».
Пришел Илюша, на этот раз перед своим заседанием, поэтому раньше и с переднего хода.
Положение крайне напряженное. Это чувствуется в каждом слове каждого. Это в воздухе.
Эсеры готовят бой (с провалом в конце, думаю). Завтра в 12 ч. должно открыться Учредительное собрание. К этому времени подготовлена манифестация. Члены Учредительного собрания надеются вместе с ней «влиться» в Таврический дворец, но… напрасно, ибо готовят свое и большевики: уже издали запрещение полкам и всем «верным» идти на манифестацию, латышам же и вызванным специально матросам (более тысячи) повелели оцепить район Таврического дворца и никого не подпускать. Однако членам дозволено будет войти – только им. Не совсем понятно, почему не переарестовали еще большее количество эсеров? Может быть, сегодня ночью…