Приготовили уже свою декларацию[50] с объявлением России «советской» республикой и с открытым заявлением, что если Учредительное собрание этой декларации не примет и всех «декретов» вместе с их властью не утвердит, – то будет немедля разогнано.
Если же утвердит, то не будет разогнано «штыками», а тихо, за ненадобностью, распущено.
На это с той же открытостью эсеры (сам Чернов) объявляют, что будут непоколебимо отстаивать лозунг «Вся власть Учредительному собранию».
Благодаря слишком очевидной разрухе, голоду (на окраинах что-то вроде хлебных бунтов, сегодня на рынке волынцы подрались с красногвардейцами), благодаря холоду, остановке трамваев (нахозяйничали), наконец, благодаря весьма скверному положению мирных переговоров (немцы перестают церемониться, прервали их на 10 дней) – настроение если не глупого гарнизона, то рабочих – не «крепкое», а скорее мерцающее. Не могу решить, слишком ли «рано» откроется завтрашнее Учредительное собрание, или слишком «поздно», – только чувствуется, что не в надлежащую «пору» (опять, как все у нас!). И весьма неизвестно, как обернется…
Конечно, Илюша прав, и у большевиков покоя нет. Они, как больные звери, – особенно озлоблены. И на все готовы.
Был Илюша опять с «бумажками». Кое-где прибавить, кое-где убавить, кое-что иначе сказать… Будет ли еще у них большинство? Эсдеков почти нет. Кадеты переарестованы.
К манифестации будто бы примкнут и офицеры, переодетые, но вооруженные. Это чепуха и не имеет значения. Еще больший вздор, что, по выкликам «Правды», приехали «специальные контрреволюционеры», даже будто бы Филоненко и чуть не Савинков. Ну а без крови завтрашнему дню все-таки не обойтись…
Никакой победы над большевиками завтра не будет же. Но если бы хоть надлом?.. Да, от надлома они могут освирепеть последним зверством…
Побежденные в Ростове матросы – освирепели в Севастополе. Уже растерзали там сотни офицеров.
Душа в тисках. Сжата болью, все нарастающей. Господи!.. И нет слов. Какие-то черные волны кругом, и тысячи пар глаз страдающих оттуда смотрят, и это лишь я столько вижу, а ведь их не столько, – все, все?..
Не хочу я больше писать. Не могу я больше ничего сказать. И знать-то дальше я уже ничего почти не желаю.
Завтра будет… ожиданно-скверное. С той примесью роскоши ужасного, которая неожиданна для воображения и свойственна только действительности.
5 января, пятница
Сейчас второй час ночи. Вот что было с утра. Какие факты.
Сначала, к удивлению, полная тишина. Хмурая, серая, занесенная пустым снегом улица. 10° морозу. Что такое? Оказывается, мы кругом оцеплены матросами и красногвардейцами – с Преображенской до Литейной – для непропуска манифестаций к Таврическому дворцу.
Около 2 Дмитрий вышел гулять – скоро вернулся. Говорит – стреляют, в казармах крики, неспокойно.
Позднее пришел Дима – по Надеждинской не пропустили, да и нельзя: стреляют. Из Северной гостиницы звонят: на Невском громадные манифестации, но далее Литейной не пускают. На Литейной одну манифестацию уже расстреляли, у № 19. Манифестанты в большинстве – рабочие. Какой-то рабочий говорит:
– Теперь пусть не говорят, что «буржуи» шли, теперь мы шли, в нас солдаты стреляли.
Убит один член Учредительного собрания, один солдат-волынец, несколько рабочих, многие ранены. Пулеметные засады – на протопоповских местах, оттуда и жарили. Где-то близ Кирочной или Фурштадтской расстреливали манифестации 6 красногвардейцев. На крышах же (вместо городовых) сидели матросы.
Одну барышню красногвардеец заколол штыком в горло, когда упала – доколол.
Мы долго не знали, где же эсеры, неужели с расстрелянными манифестациями? Сообщают – что они все уже во дворце.
Пришли, оказывается, сразу. Со знаменитой регистрацией Урицкого – еще вчера было известно, что большевики согласились на компромисс. Сами прислали им красные билеты.
Часов в 6 (еще до вечерних газет) является Ив. Ив. за вестями (конечно, в шубе). Узнаем из редакции: Учредительное собрание открылось. Была уже свалка – кому открывать. В конце концов-таки открыл большевик Свердлов.
Идут выборы председателя. Эсеры своего – Чернова, а другая сторона, от леваков, – Марусю Спиридонову. Ждем, что будет. Приходят все газеты: много наврано, вести старые. В Учредительном собрании уже известно о расстрелах.
До чего дожили! Эта половая психопатка, подруга публичного провокатора Деконского, кандидатка в желтый дом, – кандидатка в председатели Учредительного собрания! Лишний знак, чего стоит все это сегодняшнее, в данном его виде и составе, Учредительное собрание. Не явная ли во всем этом – несерьезность?
При упоминании о Марусе – мне почему-то вечно приходит в голову заезженная фабричная песенка:
…Маруся отравилась,
В больницу повезли…
Давали ей лекарства,
Она их не пила,
Давали ей «пилюли»,
Она их не брала…
Спасайте, не спасайте —
Мне жизнь не дорога.
Я милаго любила,
Такого подлеца…
Восемь часов. Опять спустился Ив. Ив. Говорит, что ему из Учредительного собрания знаменитая Галина телефонировала (что в демонские очи Троцкого влюблена). Увы, мол, проходит Чернов! – Прошел! – Нет еще, но явно пройдет.
Ждем. Часу в 9-м телефон: прошел Чернов 244 голосами против 153. (Украинцы «воздержались».) Дима все время против борьбы эсеров с большевиками. Чем, говорит, Чернов, лучше, я бы тоже «воздержался». А по-моему, это преступно: кто бы ни боролся с большевиками – лишь бы победил; кто бы ни шел против них – всякому помогать. Ибо каждый лишний день именно болъшевицкой власти – лишний год позора России. Каждый лишний час их сиденья увеличивает вероятность нашей совершенной гибели. И при том еще: увеличивается, прогрессивно, трудность их свержения: завтра труднее, чем сегодня, как сегодня труднее, чем вчера. Чем больше они усидят – тем дольше будут сидеть. Это моя схема, и столь страшная, что я даже боюсь ее наполнить вероятным конкретным содержанием… таковы перспективы. Но она правильная, ничего не поделаешь. А Чернова я всей душой презираю и ненавижу – но нисколько не «боюсь». (Я боюсь только его возможного «соглашательства» – только!)
У кадет и кадетствующих неистребимый, органический «лимон во рту». Если не в точку по-ихнему – то все одинаково худо, все пропало, пусть и большевики. Ганфман так же кислится: «Что за радость – Чернов!»
Опять Ив. Ив. (шубе) с Т.И.[51] (тоже).
Телефон. Узнаем далее: начались речи. Чернов выбран, – но выборы президиума отложены (?), будут паритетные, и Маруся попадет в «товарищи» к Чернову.
А пока – говорят! Уж начался «водолей» (недаром мы сейчас под этим знаком зодиака). Впрочем, «водолей» был и в покойном «предбаннике», и в позорном «демократическом совещании».
Говорил уже Чернов (не сомневаюсь в отвратной демагогичности его речи), говорили Дыбенки-Крыленки и этот Иуда – Штейнберг. А Ленин будто бы сидит там в своей «царской» ложе, вид именинника и весь в цветах. Что ему! Велит матросам разогнать в нужный момент… Запасливо согнали в залу матросов со всего Кронштадта.
Ладно. Ждем дальше. И надо сказать еще, что сегодня с половины 9-го утра – хлопоты по переводу заключенных министров (некоторых) в частные лечебницы. Нельзя было добиться подписей Козловского. Так и не вышло пока. Смирнова и Карташёва хотят перевезти из крепости к Герзони, а Шингарева и Кокошкина вряд ли удастся туда же.
Завтрашний день еще более неизвестен, чем вчера был сегодняшний.
В 12 часов мы узнаем, что заседание продолжается и – будет продолжаться до последней возможности. Очевидно, атмосфера и обстановка – плохи. Прервать, не исполнив намеченной задачи, – опасно. Вместе с тем они уже начинают ошибаться. Ибо не сокращают своих речей, и может случиться, что при таком внешнем удлинении задачи – никому не хватит просто физических сил. Или большевики выйдут из терпения.
Очень все-таки неумные люди.
Пока в «порядке дня» эсеры победили. Ведут условленную линию «манифеста», который должен быть прочитан и начинается так: «Учредительное собрание, открывшись сего числа и т. д., объявляет, что приняло всю власть в свои руки. Учредительное собрание постановило: О мире… О земле… О воле… и повелевает…»
До сих пор никакого «викжелянья» незаметно. Этот «мой» манифест написан так, что его не допускает. Но повторяю – я всего жду от эсеров (Чернова). И вот в случае их внутреннего, малейшего, уклона к соглашательству с большевиками – я прокляну час, когда приложила руку, чтобы помочь этим непростимым преступникам.
Впрочем, тогда моей помощи и не будет… Нет, будет! Они оставят весь свой сверхбольшевизм, только выкинут «о власти», начало и конец. Умолчат о всякой «власти», а за кулисами пойдут предлагаться левым и большевикам…
Уж очень я презираю Чернова. Подождем гадать. Пока – признаков преступности нет. А если они провалятся не по этой линии, а по какой-нибудь другой (провал-то вообще – почти наверен), то я не удивлюсь и ни в чем не буду раскаиваться. Буду искать следующих очередных сил и, если пригожусь, – буду им помогать.
Пока у этих – угрожающе лишь словоизвержение, испытанно-негодное ни к чему средство.
Кончаю, поздно, все равно ничего больше не узнать сегодня. Подхожу к окну, приподымаю портьеру… там, за темными деревьями снегового сада, под невидимым куполом дворца, – еще не кончили. Кончат к утру?
Я думаю, уйдут большевики с заседания (их прием). Все кончится ранее конца.
6 января, суббота (утром)
Ушли большевики, когда выяснилось, что принимается эсеровский «порядок дня». За ними вскоре ушли и левые эсеры. Заседание продолжалось. В неприлично-безобразных условиях. Среди криков ночного караула (Учредительное собрание – под караулом!), требовавшего окончания. Все последующее принималось без прений, но смято, растерянно, скомкано.