И под настояния и угрозы улюлюкающих матросов (особенно отличался матрос Железняков, объявивший, что «караул устал», что он сейчас погасит свет) кончалось, мазалось это несчастное заседание к 6 ч. утра!
Первое – и последнее: ибо сегодня уже во дворец велено никого не пропускать. Разгон, таким образом, осуществлен; фактически произвел его матрос Железняков. В данную минуту ждем еще официального декрета.
Почти ни одна газета не вышла. Типографии заняты красногвардейцами. Успевшие напечататься газеты отнимались у газетчиков и сжигались.
Все подробности вчерашнего заседания узнаем после. Пока записываю лишь атмосферу и общие факты. И слухи.
Утром вдруг слух, непосредственно от сторожа Таврического дворца, что убит при выходе Чернов, мальчишкой-красногвардейцем, и лежит в коридоре. Абсолютный вздор, Амалия выходила из залы вместе с Черновым (говорит по телефону). Ну вот настроение.
Рассказы о вчерашних расстрелах заранее опоенных красногвардейцев, их уличная пальба по рабочим – это нечто неподклонное перу.
Ночью, 6-го же
Сегодня днем из крепости перевезли-таки Смирнова и Карташёва к Герзони, в частную лечебницу. А Шингарева и Кокошкина – в Мариинскую больницу.
Погода неслыханная, метель с таким ветром, что лошади останавливаются. Дима поехал к Герзони и чуть назад не вернулся. Но слез с извозчика, лошадь не пошла.
У Герзони ему не понравилось. Двери в комнаты заключенных открыты, и тут же, в коридоре, у порогов, хулиганы-красногвардейцы, с тупыми мордами и вооруженные до зубов. Даже ручные бомбы у них. Весело.
Советский ЦИК утвердил полный «роспуск» Учредительного собрания. Завтра будет декрет.
Ну вот. Об остальном после. Не теперь. Теперь не могу. Холодно. Душа замерзла.
Вообще – я более не могу жить среди всех этих смертей. Я задыхаюсь. Я умираю.
7 января, воскресенье (утро)
Убили. В ночь на сегодня Шингарева и Кокошкина. В Мариинской больнице. Красногвардейцы. Кажется, те самые, которые их вчера из крепости в больницу и перевозили. Какие-то скрылись, какие-то остались.
До утра ничего не было известно. В 9 часов Ганфман из «Речи» вышел на улицу, просто пройтись, видит – кучки народа у больницы… потом Диме позвонила Панина. Тотчас собрались все, весь Красный Крест, – Манухин, Соколов – уехали.
Из «правителей» будто бы никто ничего и не знал до 11 часов. Ленин издал декрет о «расследовании». Бонч стал уверять, что это – какие-то пришлые матросы… Штейнберг обозлился и предложил других, от Герзони, освободить… «Но только не на нашу ответственность…»
Надо, однако, действовать, ибо у Герзони очень плохо, и опасность не —
……………………….
Седьмого же, ночью
Надо серьезно записать все, и сегодняшнее, и вчерашнее. Спокойно. Я могу. Ведь я после вчерашнего ночного томленья – кольца смертей – уже окостенела.
Нынче днем, усилиями политического Красного Креста, четырех министров (Карташёва, Коновалова, Третьякова и Смирнова) удалось от Герзони перевести в Кресты, в тюремную больницу. Когда солдаты явились за ними, красногвардейцы не пожелали их выпускать и сменяться. Пришлось выписать из Смольного, прямо от Ленина, два автомобиля и третий – грузовик с солдатами. Красногвардейцы покорились, но были недовольны. Мы, мол, так хорошо охраняли… Между тем шли серьезные слухи, что на сегодня готовился разгром лечебницы.
В Крестах нет красногвардейцев, там обыкновенная тюремная стража, старая.
Поместили их всех в одной палате, прибавив к ним еще Салтыкова (товарища министра). Мы следили по телефону за их выездом, путешествием и прибытием. Все пока благополучно. Главное – надо их «спрятать» на эти дни. Стараемся, чтоб и в газеты ничего не попало.
Шингарев был убит не наповал, два часа еще мучился, изуродованный. Кокошкину стреляли в рот, у него выбиты зубы. Обоих застигли спящими, в постелях. Электричество в ту ночь в больнице не горело. Все произошло при ручной лампочке.
Сегодня Ив. Ив., мечась и хлопоча, попал в гнездо «левых». Прямо в их Центральный комитет, в квартире
Натансона. Этот по жене родственник несчастного Коновалова, ну и хотели действовать через него. (Был там и Дима, но не выдержал, а Ив. Ив. долго сидел, дожидаясь Шрейдера.)
Натансон (я с ним встречалась в Париже), старец, лицом напоминающий Фета (у Фета ведь было пренеприятное еврейское лицо). Квартира тут, на Сергиевской, со двора, маленькие грязные комнаты. В одной – продавленный диван. Направо – комната, где заседает весь этот «левоэсеровский» Центральный комитет (попросту банда).
Натансон и повлек туда Манухина. Сидят: Прошьян, «Маруся – отравилась», все другие прелести.
– Вот, Маруся, – весело начал старец, – представляю тебе нашу знаменитость, новейшего ученого, доктора Манухина, который вылечил Горького…
Но Маруся немедленно и прямо заявила, что «не признает никаких знаменитостей»… Ив. Ив. извиняется, напоминает, что ведь не он себя «знаменитостью» рекомендовал. Маруся беспощадна, ей все равно, она «никого не признает и ничего, кроме политики». Сдержанно и вежливо удивлен Ив. Ив.: как, ни науку, ни искусство? «Красоту бытия? – ласково сетует Натансон. – Вот какая ты, Маруся, это твоя черта, ты ничего не признаешь. А вот будет у тебя опять неладно с верхушкой легкого – так доктор Манухин еще нам пригодится».
Беспощадна Маруся, знать ничего не хочет и прямо к Ив. Ив.: «А какие ваши политические убеждения?»
– Я здесь не для того, чтобы говорить о политике, – отрезал Ив. Ив., начиная злиться, и Натансон увел его в другую комнату.
Откровенничал, трусливо ахал: не миновать, ждем боя с правыми эсерами. У них «большие силы»…
А те беспомощны и смотрят, какие у этих «силы»!
Ведь вот: вчера поздно к нам пришел Илюша – ночевать. Собственная квартира небезопасна. Мы сидели наверху, у Ив. Ив., спустились вместе (соображали, не безопаснее ли ему у Ив. Ив., который с радостью предлагал. Но потом решили Ив. Ив-ча оставить про запас).
Илюша подробно рассказывал о заседании, о всем вчерашнем дне. Самого Илюшу, в зале, чуть не убил матрос, узнав в нем того Бунакова, который летом ездил в Балтийский флот. Матрос, уже обезумевший «большевик», с площадными ругательствами наставил на него винтовку.
Потом их, нескольких, чуть не повлекли к расстрелу, тоже матросы, – заступился сам Ленин.
Общий облик заседания очень сошелся с моими догадками издали. Главные мои опасения не оправдались: эсеры вели себя, в своей линии, очень выдержанно. Если линия эта не была дотянута, – то лишь благодаря предвиденному срыву, который натягивали большевики с левыми, уйдя после перерыва. Заседание продолжалось, но смято, скомканно, сбито, под вопли и угрозы караула – матросов – потушить электричество, вплоть до прямого «закрытия» собрания матросом Железняковым. До «манифеста» не дотянули-таки.
Илюша говорит следующее: «Благодаря этой смятости конца получилось положение не резко определенное. И мы завтра должны избрать одну из линий поведения. Или чисто волевую, т. е. не считаясь с разгоном, немедленно открыть заседание, где угодно, объявить манифест, или… взять позицию выжидательную, сделать подсчет сил… Я пришел посоветоваться. Ведь ответственность громадная. У нас настроение боевое, слишком боевое…»
Так говорит Илюша. Зная его органический оптимизм, во-первых, его рассудительную склонность ко всяким «выжиданиям», во-вторых, – я перевожу данное на язык действительности и говорю: положение, напротив, резко определенное: дело сорвалось. Ничего удивительного: ведь было всего ½ шанса за удачу против 99½. Можно еще, пожалуй, рассчитывать на кое-какие волны, поднятые разгоном и уличным расстрелом, – но они падут, если их не муссировать, а эсеры этого сделать не могут, за ними фактически не стоят реальные, вооруженные силы. Что себя обманывать: они все еще на другой стороне. Толчок был – и оказался слаб. Дело 5 января – сорвалось.
Я еще отнюдь не говорю, что вообще дело Учредительного собрания сорвалось. Но именно дело данного дня, данных людей и данной линии их – не вышло. По всем разумным вероятиям.
Вот что я говорю (себе), во-первых. И, во-вторых (уже при Илюше), на его рассуждения советую, конечно, «линию воздержания». Какое там у них «боевое» настроение! Боевое, может быть, да глупое. Куда лезть дуром? На что глядя? Илюша верным инстинктом склоняется к… «выдержке», как он называет. Пусть утешаются этим словом, но даже если назвать это «пасс», то и то надо принять.
Борьба, однако, еще была бы возможна, в других аспектах… да только не справятся с ней данные эсеры, вот эта группа. Особенно возглавляемая Черновым.
Илюша не скрывает, что речь Чернова была отвратительна. Они пытались ее заранее процензуровать, – «но что поделаешь с этим человеком!». Ступив на эстраду, он занесся, заплавал, бесцельно и жалко раздулся в демагогию… И, в самом конце, очевидно, растерялся (это, впрочем, понятно), когда наступали матросы, требуя закрытия заседания.
Ну, дело ясно: весь вопрос в реальных силах, а этих сил у эсеров сейчас нет. Я и советую сейчас «выдержку» (по оптимистическому выражению Илюши), ибо сейчас «действовать» – просто значило бы лезть на рожон.
Настроение рабочих – загадочно-смутное. Должно быть, загадочное и смутное для них самих. Миклашевский уверяет, что и на этом заводе, и вот на этом – «повернулось»… Что уличные расстрелы «повлияли»… Ну, посмотрим эти повороты и влияния.
Большевики, конечно, переживают минуты паники. Протянут лапу, попробуют, – а если ничего, обошлось, – тут же смелеют. И следующую лапу уже дальше протягивают. Осмелевают. Уличный террор был не в их расчетах, но если обойдется, то пойдет к их осмелению. И сегодняшнее убийство в Мариинской больнице тоже может быть им невыгодно и тоже обернется в конце концов выгодой, если так пройдет. Они на глазах смелеют. Шесть месяцев тому назад они поднимались и поднимали то же матросье во имя немедленного Учредительного собрания; три месяца тому назад они еще не смели его разогнать, а теперь разогнали как ни в чем не бывало. Они вертятся на тупой забвенности опьяненной толпы варваров, играют с возможностью, что в неловкий момент она их разорвет, лавируют не без легкомыслия, но… пока очень удачно.