х – и начинаю понимать, до какого состояния мы в Петербурге незаметно доведены.
Настоящая газета! С резкими, русским языком написанными статьями. И даже с объявлениями. Я смотрю на нее недоверчивыми глазами папуаса. Мы уже одичали, и дичанье продолжается. Сегодня – диче, нежели вчера, завтра еще диче…
Все время что-то толкает внутри, кипит, хочешь чего-то сказать, крикнуть, написать, сообразить, сделать… и все это, подавленное, затвердевает тупым камнем внутри. Ни с кем ведь не видишься (да и с кем?), ничего, кроме слухов, слухов и… неприличной матерщины «красных» газет. Именно теперь, думаю, мы бесповоротно разучимся писать. Потеряем дар слова, как на глазах теряем здравый смысл.
Мы в каменном мешке. Уехать в Москву? Но туда уже почти не пускают. И надолго ли эта сравнительная «свобода» в Москве? Ведь уже туда отправился Ленин…
Сегодня «купили» у разбойников Терещенко и Кишкина. За Терещенку нагло потребовали 100 тысяч, а за Кишкина (с паршивой собаки хоть шерсти клок!) три тысячи. На протесты не стеснялись сказать: «Вы же знаете, как нам теперь деньги нужны». У Кишкина и 3 не было, за него хотел платить Красный Крест, но Штейнберг отказал в расписке: «Неловко». Заплатила мать Терещенки.
Ив. Ив. сам вывел пленников из тюрьмы. И тотчас первая улыбка «свободы» навстречу: свора красной рвани, направляющаяся в Смольный. Уж Ив. Ив. скорей пленников в переулочек, от этого зрелища.
Немцы делают вид, что собираются идти на Лугу, куда несчастная эта воробьиная стая и посылается, «для победоносного отражения немецких калединцев» (sic). Немного осталось бы от «победоносцев», если б действительно немцы на них пошли (и если б те не успели удрать).
Кровь несчастного народа на вас, Бронштейны, Нахамкесы, Штейнберги и Кацы. На вас и на детях ваших.
Трехдневный срок для подписания «мира» истекает в понедельник утром. Жиды доплелись до Бреста. (Все-таки не в Двинске, куда они лишь первые мольбы и согласия на все послали, совершится это позорное, тайное, «мирное» деянье.)
В московских газетах («Русские ведомости») есть несколько статей Бориса. В них интереснее всего – тон (атмосфера борьбы) и праведные упреки эсеров в бездейственности. Да, с ними случилось непоправимое: они потеряли революционность. Теперь все уехали. Да нигде у них ничего не выйдет. Ни к кому не применятся, так и сгинут.
Илья сам говорил: «Нет у нас ни одного решительного человека. Серая публика».
Серая, хлипкая. Чернов, что ли, их так разложил?
Бориса возненавидели, изгнали, – выбрали вождей: Чернова и Натансона. Ожглись на последнем (он сразу пошел в большевики), да и Чернов, если не с большевиками, а ходит по Москве «крашеный» – то это чистая случайность… Завтра, кажется, выкупаются все, кроме Бурцева. Ив. Ив. сам точно каторжный с этими хлопотами и выкупами.
Завтра же вводятся новые «меры»: ввиду отсутствия денег у большевиков налог в пользу Советов; и затем – «немедленное вселение рабочих в буржуазные квартиры». Скоро, значит, я уже не буду иметь своего письменного стола и своих книг. Книги – первый признак «буржуазности». У нас же их столько, что наша квартира во всем доме, конечно, самая «буржуазная».
17 февраля, суббота, 5 ч. вечера
Вчера поздно ночью Смольный, получив от своих караханов (мирной делегации) телеграмму о высылке обратного поезда, – задрожал, испугался, решил, что все кончено, немцы не соглашаются ни на что. Даже Ленин объявил официально (сам сидел в Москве), что «надо оборонять Питер».
Но это волнение недолго длилось: караханы не глядя подписали немецкий мир и теперь возвращаются, полуликуя, полутруся (желают охраны к поезду).
Ленин торжествует. Хотя в то же время Киев взят германцами. Ну-с, вот.
Позднее
Кроме Авксентьева, сегодня выпустили (все тайком) и Бурцева. Этого Ив. Ив. прямо один «вырвал», как он говорит, из их рук.
Большевичка Галина (макака) ликующе телефонировала Манухиным: «Мир подписан, советская власть спасена».
Мир же такой, что они даже и своим, даже наиболее приближенным, сразу не смеют открыть его условия (о нас всех и говорить не стоит; полагается, что население Петербурга ровно ничего не должно знать. «Брестский договор» – самый тайный из всех «тайных договоров», которые когда-либо были подписаны).
Частично осведомляют «своих». Пока лишь сказали, что у России берется Карс с Батумом (это сверх всего запада и севера).
Исполняются мои предсказания насчет оглупевшей, одуревшей от жадности Германии. Ведь большевики предлагали ей все, только выбирай, за свое царство. Перед таким соблазном не устояла Германия: какие выгодные люди, пусть сидят, это недорого…
Измученный, возмущенный Петербург (честные люди) упрямо не хочет этому верить. Упрямо стоит на своем, что не мытьем, так катаньем, а немцы доедут большевиков. Никто не допускает, чтобы немцы не знали, как для них самих, в их собственных интересах нужно наискорейшее свержение большевиков.
Так горячи эти толки вокруг меня, так бесспорны доказательства опасности для Германии брестской сделки, – что и я, слушая, начинаю заражаться, сомневаться… Нет ли, в самом деле, у немцев какого-нибудь камня за пазухой для большевиков?
Ведь Германия (до сих пор была, по крайней мере) страна с самым развитым и совершенным ощущением момента, времени, с полным знанием слова «пора». Ее гений – чувство меры (в противоположность нашему народу, безумному в безмерности; для нас все, всегда, или рано, или поздно).
С этим гениальным «чувством меры» Германия всегда великолепно блюла свои «интересы». Аккуратно всюду посмотрит, все взвесит, десять раз прикинет, – терпеливо и трудолюбиво, наконец, скажет себе: «Пора!» – и отрежет. С начала войны Германия глаз не отрывала от России, внимательно всматривалась, не жалея ни труда, ни времени и ничего прочего. Проникла, учла, отмерила и – кое-что сделала для своего интереса в самую пору. Не побрезгала, как побрезгала, и до сих пор, фатально (для собственных интересов!), брезгует нами Англия.
Ее презрительное невнимание к «далекой, восточной, грубой стране» в свое время на ней скажется, но сейчас не о ней речь.
Сейчас меня занимает Германия, с ее хитрейшей мерой и – с брестской сделкой, с покровительством большевикам. Неужели она могла одуреть так сразу, так внезапно? Может быть, уже давно, чуть-чуть, неприметным образом началась эта потеря разума – от войны? Война, теперешняя, наша, обладает потрясающим свойством тихо сводить с ума и народы, и правительства. Почему Германия – исключение? Напротив…
Но довольно этих рассуждений… на пустом месте. Мы в завязанном мешке – и еще что-то хотим видеть. Я ничего не знаю, мои соображения – только для меня.
19 февраля, понедельник
Да, «караханы» вчера, 18 февраля (3 марта), не глядя подписали немецкий ультиматум, после чего поехали назад. А четырех «советско-украинских» делегатов немцы в Брест и не пустили: «Не надо нам этих 4 господ».
Вчера ночью погасло электричество. Я думала – так, но после узнаем, что цеппелины! О бомбах, однако, не слышно. Аэропланы продолжают реять. Какая чепуха!
Левые эсеры против ленинцев. Впрочем, никто уже не знает, кто за что, за кого, против кого. Факт, что наши властители утекают сплошь, иные – говоря, что на московский съезд, а иные ничего не говоря. Забирают и полуразрушенные свои «министерства». Оставлен для владения нами «Петроградский Совет с Зиновьевым». Полагаю, что в случае чего и этот собачий совет погалопирует, задеря хвост. «Управы» тоже растекаются, велено запасы разделить на руки.
Немцы, взяв Киев, взяв сегодня Нарву, дали официальный приказ об остановке военных действий. Но упрямцы наши не вразумляются: пусть «мирным путем» – но придут немцы! И даже, мол, раньше двухнедельного срока.
Ну, пусть, скучно думать, воли не хватает даже на желание. Ведь мы абсолютно бессильны.
Видела сегодня Бурцева. Веселый и жизнерадостный старичок. Говорила я, что ему тюрьма нипочем, только лишний прибыток, дружба с Белецким, например.
Немножко (или «множко») он маниакален, но сам этого не видит. Все такой же, как в Париже. Его суетливая жизненная энергия очень завидна.
Гуляла сегодня но несчастному, грязному, вшивому Петербургу. Видишь ли ты, Петр?
20 февраля, вторник
Все большевики дружно и спешно уезжают. Укладывают, что поценнее, везут – и в Нижний, и в Казань, и в Уфу, куда какое «министерство» попадет. Лишних людей распускают. Торопня открытая. Официально все комиссары и «Петроградский Совет» едут в Москву на съезд. Но съезд 27-го, а они уже теперь спят в вагонах великокняжеского поезда на Николаевских путях.
О «карахановской» делегации ни слуху ни духу. Будто бы в дороге обратно, а где – неизвестно.
Все это окрыляет верующих в освобождение и в здравый разум Германии. Я запишу нарочно, что говорят в городе. Есть слухи, сразу передающие атмосферу, в которой рождены.
Говорят: немцы уже в Териоках. Вот-вот займут Гатчину, чтобы послать несколько полков в Петербург, и все это будет без боя, а с правом, т. к. это, мол, оговорено в «мирных» немецких условиях.
Спорить, что не оговорено, – нельзя уже потому, что условия эти доселе не опубликованы, а в радио, которая пришла в редакцию «Речи», пункты до 4-го замазаны и стерты. Слухи конкретизируются – вплоть до имени петербургского коменданта: какой-то Вальдерзее. Планы немцев – учредить Комитет с Тимирязевым во главе, а затем содействовать новому нашему Учредительному собранию, но созываемому на правах рейхстага.
Вся эта картина имеет такой стройный вид правдоподобия, что я не дивлюсь увиденным. Я даже чувствую, слушая, что сама способна заразиться этой верою. И тогда является чисто физиологическая радость, что гнилой зуб будет вырван. Физиология самая голая, ибо даже сердце знает – какая уж радость! Позор из позоров – спасение от немцев. Но я думаю, что если б даже лишь ценой головы можно было избавиться от этого зуба, то… никто бы вольно на то не пошел, – однако, если б свершилось, – мгновенье физиологической радости все-таки было бы!