Отвратительны писатели. Валерий Брюсов не только «работает с большевиками», он, говорят, в цензуре у них сидит. Интенсивно «работает» Блок; левые эсеры, т. е. те же большевики мелкого калибра, всего его без остатка «взяли», – как женщину «берут».
Третьего дня пришли Ив. Ив. с Т.И. – были днем у Горького. Рассказывают: его квартира – совершенный музей, переполнена старинными вещами, скупленными у тех, кто падает от голода. Теперь ведь продают последнее, дедовское, заветное, за кусок хлеба. Горький и пользуется, вместе с матросьем и солдатами, у которых деньжищ – куры не клюют. (Целые лавки есть такие, комиссионные, где новые богачи, неграмотные, швыряют кучами керенок «для шику».) Выходит как-то «грабь награбленное» в квадрате; хотя я все-таки не знаю, почему саксонская чашка старой вдовы убитого полковника – «награбленное», и ее пенсия, начисто отобранная, – тоже «награбленное».
Горький любуется скупленным, перетирает фарфор, эмаль и… думает, что это «страшно культурно»!
Страшно – да. А культурно ли – пусть разъяснят ему когда-нибудь люди.
Неистовый Ив. Ив., конечно, полез на стены. Но Горький нынче и с ним по-свойски, прямо отрезал: «Не додушила вас еще революция! Вот погодите, будет другая, тогда мы всех резать будем».
7 июня, четверг
Днем у меня был мой приятель, студент Слонимский. Мне как-то не сиделось дома, и я вдруг решила, уже часу в седьмом, отправиться с ним к нему же и к его брату, тоже студенту, – в гости. И мы поехали на Петербургскую сторону. Яркий, солнечный, нежаркий день. Пока мы доплелись на убогом трамвае, пока они меня там угощали чем Бог послал, а я ужасалась беспорядку их «студенческой» квартиры с кучами газетной бумаги, развернутым томам Платона на огрызках колбасы, пока-то мы, уже втроем, достигли опять дверей моей квартиры, – не рано я пришла домой.
И тотчас позвонили из редакции: убит большевик Володарский (комиссар по делам уничтожения печати).
Подробности смутны, версии различны. Во всяком случае это произошло на улице, после митинга на Семянниковском заводе.
Теперь ведь у них идут «перевыборы» в Совет. Никакого значения эти «перевыборы» не имеют, вывеска. Все устроено, чтобы выбирались одни большевики.
8 июня, пятница
По сводке всех версий, картина убийства Володарского такова.
Часов 8 вечера. Яркий солнечный день. Шлиссель-бургское шоссе, недалеко от Фарфорового завода. Кое-где кучки рабочих, Володарский, с женой Зорина, едет на открытом автомобиле с одного митинга на другой. Внезапно автомобиль останавливается. Шофер слезает. Говорит, порча, да и бензину мало. Володарский со спутницей решают идти пешком – недалеко. Идут – за ними кто-то, с виду рабочий, лет 30. Когда спутница Володарского слегка отдалилась от него, обходя яму, – неизвестный дважды выстрелил. Володарский обернулся, выронив портфель. Неизвестный сделал еще два (или 3) выстрела, почти в упор, и когда Володарский упал навзничь, – бросился бежать. Сначала прямо, потом завернул в переулок. Немногочисленные свидетели растерялись. Потом кто-то кинулся за убежавшим. Тот с необычайной ловкостью перепрыгнул через забор, побежал по огороду, перескочил через второй забор. Эти препятствия задержали преследователей, а когда они их преодолели – неизвестный бросил бомбу. Она разорвалась (никого не ранив), дым рассеялся – неизвестный исчез.
Около убитого на тротуаре стояла Зорина и беспомощная кучка народа. Но проезжал Зиновьев с Иоффе (не берлинским). Их остановили. Зиновьев вышел, бледный, постоял:
– Иоффе, вы должны что-то сделать…
И уехал. Иоффе, с помощью рабочих, перенес тело в автомобиль (какой? Зиновьев свой не оставил) и увез. Начались попытки «оцепить» местность. Удалось весьма нескоро. Вообще все делалось медленно. Повальные обыски ни к чему не привели. Результатов пока нет.
Город взбудоражен. Почему-то приняли это иначе, нежели бесчисленные убийства. Скорее как первый «террористический акт». Газета «Час» даже сравнивает это с «июльским днем Плеве».
Все партии, вся пресса высказались осудительно. Не одобряют и с «точки зрения целесообразности».
Что ж, верно. Никогда террор не свергал существующей власти. И верно, что наша сегодняшняя власть ответит на это массовым террором, – под рядовку.
Я все это знаю.
Сегодня с почестями пронесли Володарского в Таврический дворец; установили в Екатерининском зале; караул. Хотели хоронить в Таврическом саду. Но не будут.
Очевидно, в самую Троицу понесут из дворца – мимо нас.
По улицам стрельба. Ленин в Москве забеспокоился.
Обещали выслать к нам для расправы самого Дзержинского (буквальный палач). Ленин совершенно заперся в Кремле. Вход туда запрещен.
«Володарский» – конечно, псевдоним. Фамилия этого еврея не то Коган, не то Гольдштейн (две версии). Бывший портной из Лодзи, в грамоте самоучка. У нас был повелителем печати. Закрыл все газеты, яростно обвинял их в трибунале, клялся «выбить из рук буржуазных писак их шпажонку».
Серьезные слухи об убийстве Николая Романова (сегодня уже из германских источников). Михаила Романова украли будто бы чехо-словаки. И он будто бы уже выпустил манифест, призывая народ к Земскому собору для выбора правительства.
Немцы, по официальному большевицкому сообщению, наступают на Смоленск и Воронеж. Это зачем же?
Вообще – кто, где, когда, зачем и что – неизвестно. В отместку за украденного сибиряками Михаила – немцы (т. е. большевики) засадили здесь в тюрьму его жену – графиню Брасову.
Старик Репин голодает, запертый в Финляндии, в своих «Пенатах». Не пошлет ли ему Горький корочку хлеба, не подаст ли на бедность?
10 июня, воскресенье, Троица
Проснулась от дудящей за открытым окном музыки. Поняла, что это они своего мертвого жида везут с почестями на Марсово поле. И уж конечно все это – под нашими окнами!
Дождь, слава Богу, и все время проливной. Красные тряпки, лениво несомые, взмокли. На углу процессия затормозилась. Красноармейцы кивали руками и ногами, играя в настоящих солдат. Некоторые были в шинелях длинных, по самые пятки, точно в капотах. Провожающие барышни-большевички уныло стояли под зонтиками. Баба, глазевшая с тупым равнодушием, неприлично задирала юбку. На скисшем бархатном знамени белели горьковские слова: «Безумству храбрых поем мы песню…»
Провезли высокую колесницу вроде виселицы, с нее болтались длинные красные и черные полосы.
Я закрыла окно и опять легла в постель. Дождь лил весь день.
В Москве приговорили к смертной казни Щастного, адмирала Балтийского флота, выбранного, у большевиков же потом служившего. Обвинял сам Троцкий-Бронштейн. Но осталось ясным как день, что Щастный сделал одно: спас Балтийский флот. За это его расстреляют.
Уже расстреляли.
Газеты протестуют.
Расстреляли почему-то рабочего, старого меньшевика, ведя его в тюрьму с собрания, где он говорил.
Газеты не протестуют.
Почему не протестуют – неизвестно. Должно быть, устали от протестов насчет Володарского и Щастного. Передышка.
Завтра приезжает палач Дзержинский. В Совдепе – гром угроз. Урицкий не знает, на кого кинуться. На правых эсеров? Уж террор – так не без них, мол. И Савинкова приплел, и даже – Филоненко!
На бесчисленных внутренних фронтах – полная неизвестность. Завтра и послезавтра хлеба не выдают – селедки.
Вечером Татьяна. Говорили долго.
11 июня, понедельник, Духов день
Сегодня жара. Но мне все холодно. И скучно. Тяжелая лень собираться на дачу. Впрочем – все равно. Ив. Ив. полон своими германскими слухами.
12 июня, вторник
Арестовали Амфитеатрова. Неизвестно почему. Так. Идет дождь.
Романов будто бы жив.
Куча всяких слухов, но неинтересно записывать, ибо все – вранье.
Да и откуда, кому, что знать? Мы отрезаны и обложены. Голод. Тяжко.
15 июня, пятница
Новый «Совдеп» (какое словечко! Совиное депо) громит всё и вся. Кузьмин (заместитель Володарского) объявил, что соц. газеты будут закрывать без суда (уже закрыл), а на буржуазные накладывать штраф до полумиллиона, «они сами и сдохнут». Уже наложил: на «Новую жизнь» 50 тысяч, на «Новые ведомости» (вечерка) 10 тысяч.
Редактор последней рассказывает, как был у Кузьмина. Человечек вида учительского. Стали торговаться. Скостил 8 тысяч. Но редактор и на 2 не соглашается. Тогда Кузьмин: «Нет, давайте две, зато мы вас долго не будем трогать». Редактор радуется: «Правда? Но нельзя ли рассрочку?» Дали рассрочку. Везде торговля.
Выдано 12 тысяч русских шинелей для немцев, едущих с большевиками на чехо-словаков. Что-то мало – 12 тысяч! Был Мейер.
17 июня, воскресенье
Душная жара. Политическое положение перманентно обостряется, оставаясь, однако, все тем же. И «ноты», и Мурман, и будто бы близость общих мирных переговоров, и еще тысяча всяких… зыбких, неверных, неизвестных вещей. При этом все мы, сверху донизу, в мертвой пассивности. Душа огрубела, омозолела и ко всему равнодушна. Потеряла способность реагировать. И вот уж когда никакого «ожидания».
5 июля, четверг, Красная дача
Опять та же Красная дача, прошлогодняя, где осенью мы пережили корниловскую историю. Где она нас застала, мы тогда тотчас помчались в Петербург.
Сейчас хочется сидеть тут безвыездно. И ничего не делать. Ничего не писать. Я и не пишу, даже в газеты. Холод. Всего 3°.
Имение князя «взято», конечно. Сидит «комиссар», молодой губошлеп. Из княжеского дома потаскал половину вещей, стреляет в парке дроздов, блестя лаком новых ботинок. Ведет себя законченным хамом.
Но к черту здешнее. Было: очень глупое «восстание» левых эсеров против собственных большевиков. Там и здесь (здесь из Пажеского корпуса) постреляли, пошумели, «Маруся» спятила с ума, – их угомонили, тоже постреляв, потом простили, хотя ранее они дошли до такого «дерзновения», что убили самого Мирбаха. Вот испугались-то большевики! И напрасно: Германия им это простила. Не могла не простить, назвалась груздем, так из кузова нечего лезть. Идет там, конечно, неизвестная нам каша, но Германия верховодствующая, Германия Брестского мира и большевиков (т. е. та, с которой мы единственно и можем считаться) – простит большевикам всякого Мирбаха.