Позавчера совершенно неожиданно приехала Татьяна…
Август, да, впрочем, и весь июль, прошел весь в бурях и проливных дождях. Не запомню такого лета. И теперь те же дожди, притом еще холод. Ночные морозы.
В Москве расстреляли всех царских министров, которых отвоевывал и не успел отвоевать Ив. Ив.: Щегловитова, Белецкого, Протопопова и других.
Кишкин опять сидит. И Пальчинский.
1 (14) октября, понедельник, СПб.
Мы с Дмитрием вернулись с дачи 12 сентября, Дима еще оставался, мы думали было еще поехать туда на некоторое время, но… здесь нас сразу охватила такая атмосфера, что мы поняли: надо уезжать. Надо бежать, говоря попросту. Нет более ни нравственной, ни физической возможности дышать в этом страшном городе.
Он пуст. Улицы заросли травой, мостовые исковерканы, лавки забиты. Можно пройти весь город и не увидеть ни одной лошади (даже дохлой – все съедены). Ходят посередине улицы, сторонясь лишь от редких ковыляющих автомобилей с расхлябанными большевиками.
Для того чтобы выехать из города, нужно хлопотать более месяца о разрешении. Уехать мы хотели на Украйну. Начались мытарства, – сколь многим знакомые! Ведь вся интеллигенция, кроме перемерших, уехала; последние, даже умирающие, стремятся уехать.
Но вот события последних дней. Сообщения для нас неожиданные и для нас малообъяснимые (еще бы! Что мы видели сквозь тусклое грязное стекло нашей банки с пауками?). В Германии что-то происходит или что-то начало происходить. Произошла перемена правительства, умаление прав Вильгельма – падение военной партии. Произошло ли это в связи с германскими неуспехами на Западе, и какими, – мы не знаем. Тут же вышла из войны Болгария, за ней Турция. По всей вероятности, Германии стали грозить и какие-нибудь внутренние волнения (ага! Все-таки не без наших «бацилл»). Факт тот, что новое германское правительство, назначенное большинством рейхстага, мгновенно предложило Вильсону перемирие, «для переговоров о мире на основании его» – знаменитых – «пунктов». (Откуда пошло «без аннексий и контрибуций».) Пока мы не знаем официального ответа, все по слухам (ведь у нас и немецкие газеты запрещены). Но слухи такие, что ответ, в общем, благоприятный, хотя с требованием некоторых гарантий вроде вывода войск из Бельгии и т. д.
Германия – все условия приняла! А союзники между тем заняли Варну и Констанцу. (Не открыты ли Дарданеллы?)
Происходят события безмерной важности. Мир у дверей… Европы. А наша паучья банка по-прежнему цела, и прежняя в ней война.
Все говорят о неизбежной международной оккупации Петербурга. Я заставляю себя не верить и этому. «Господа» весьма могут нас забыть в нашем кровавом, пустом аду, если у них там все пойдет по-хорошему. А если пойдет не совсем по-хорошему – тем более… Не могу определенно сказать, чего я боюсь (я давно не вижу вероятного будущего, так как не знаю никакого настоящего), но есть смутное ощущение начала каких-то событий в Германии, а не завершения. Германия не «одумалась», ее что-то заставило перемениться, ее перетряхнуло… или начало перетряхивать.
Мы имеем несколько любопытных свиданий здесь с одним немцем, неким Форетом, сотрудником Berliner Tageblatt[59]. Мы видели его перед самым крахом Германии и потом уже во время слухов о перемене правительства, о предложенном перемирии, о том, что будет, если союзники потребуют гарантий.
Так вот: этот самый Форет, во-первых, объявил себя никогда не принадлежавшим к «военной партии» Германии и вообще старался показать себя с самой либеральной стороны и ненавидящим Вильгельма. Тут же уверял, что, в сущности, никакой определенной политической линии Германия последнее время не вела, а лишь происходило безумное шатание.
И далее… Но необходимо знать, что этот самый Форет приехал в Россию в июле (с тех пор тут и жил), приехал – к большевикам, упоенный ими и всеми их делами! (Не цельнее ли была Германия, чем о ней думали, когда во всей слепоте винили только одну «военную партию»?) Потолкавшись у большевиков, Форет к сентябрю несколько скис. Интеллигенция, которая вначале его не принимала (чему он наивно удивлялся), – приоткрыла ему дверь. К нам его привел Ганфман. Однако, на мой взгляд, он еще не многому научился и, главное, остался до корня волос «немцем», не признающим ни фатальности поведения Германии, ни ее, по сей день, тупости – на свою голову! Тогда образовывалось, только что, новое правительство (которому он сочувствовал), отпадала Австрия, а он все-таки говорил, что если союзники потребуют «гарантий» в условиях перемирия, то Германия на это не пойдет, не должна идти, что он «сам первый, не желавший войны, отправится на фронт»… А когда Дима, очень осторожно, поставил вопрос, да может ли Германия продолжать войну, нет ли для германской армии хоть какой-нибудь опасности разложения, падения дисциплины… немец с высокомерной грубостью отвечал, что таких опасностей для германской армии не существует вовсе. Я мысленно констатировала знакомую слепую самоупоенность: «бациллы, опасные для свиней, безвредны для людей». И в сущности он, с любезными оговорками, одобрял все поведение Германии относительно России и большевиков, от Брестского мира вплоть до прощения большевикам их шалостей с Мирбахом и Эйхгорном. Вообще же я порою чувствовала невольное раздражение, мне не свойственное и обращенное на личность, не на данного Форета, а на «немца», потому что этот немец держал себя, как… победитель. Это органически проскальзывало – даже с нами!
А большевиков (к которым он, по его словам, изменился, хотя перед отъездом в Берлин выпросил «аудиенцию» у Горького) – он любезно предлагал России свергнуть самой, «кстати, они уже сами себя изживают, и век их – полгода».
Я в упор спросила Форета, в какой мере немцы помогают большевикам на сибирском фронте. Он отрицал всякую помощь, совершенно определенно. А между тем мы узнали, что весь главный штаб сибирских красноармейцев – немецкий…
На Форете я остановилась потому, что он мне кажется характерным и любопытным явлением минуты. И примером немецкого (отчасти всеевропейского) ничегонепониманья и ничегонепредвиденья.
Вернемся к нашей домашней банке с пауками.
Пауки не знают, что будет, несколько трусят, но делают вид, что все великолепно, и приготавливаются праздновать свою годовщину. Мейерхольд в «советских» газетах сзывает «товарищей актеров» на чтение «товарища» Маяковского новой его «Мистерии-Буфф» (sic) для октябрьских торжеств. Горький – на дне хамства и почти негодяйства, упоен властью, однако взял в «заложники», из тюрьмы на свою квартиру, какого-то Романова. Взял под предлогом отправить его в Финляндию, но не отправляет, держит, больного, в своей антикварной комнате и только ежедневно над ним издевается. Какое постыдное!
Аресты, террор… кого еще, кто остался? В крепости – в Трубецком бастионе – набиты оба этажа. А нижний, подвальный (запомните!), – камеры его заперты наглухо, замурованы: туда давно нет ходу, там – неизвестно кто – обречены на голодную смерть. Случайно из коридора крикнули: сколько вас там? И лишь стоном ответило: много, много…
Это было давно.
Не могу больше писать, больна. У нас ведь еще свирепствует «испанская болезнь».
7 октября, воскресенье
Больна. Два слова: ничего определенного. Т. е. мы ничего не знаем. Германия, очевидно, все приняла, но заключено ли перемирие? Как странно и внезапно сгорела Германия – точно бумага! Да, не принесла ей добра хитрая авантюра с большевиками. Не построила она своего счастья на нашей гибели. Зарвалась Германия.
И неизвестно, что еще дальше будет.
Далеко не известно!
9 октября, вторник
Ответ Германии Вильсону – полон покорности. Удивительно! Большевики судорожно арестовывают направо и налево. Даже профессора Чигаева! Даже баронессу Икскуль!
Слухов сколько угодно. Фактически – мертвая тишина. Голод растет.
14 октября, воскресенье
Наша банка цела и даже без трещин. Это одно, что мы знаем с достоверностью. Остальное – приблизительно: Вильсон ответил Германии на ее «безоговорочное» воспринятие нотой, где как будто требует смещения или свержения Вильгельма! Это до такой степени провокационно в смысле революции, что я не знаю, что думать. Мне интересно, идут ли на германскую революцию союзники сознательно, уверены ли они, что она остановится там, где следует, или…
Боюсь, доселе не понимают они, что такое большевизм, и не учитывают его возможностей… в Германии.
Ну, так или иначе – «господам» не до нас…
В Гороховой «чрезвычайке» орудуют женщины (Стасова, Яковлева), а потому царствует особенная, – упрямая и тупая, – жестокость. Даже Луначарский с ней борется, и тщетно: только плачет (буквально, слезами).
Характерен современный большевицкий лозунг: «Лучше расстрелять сто невинных, чем выпустить одного виновного».
Отсюда и система «заложников», и все остальное.
Пища иссякает. Масла нет и по 40 рублей фунт. Говядина была уже 18 р. Едят только красноармейцы. Газет не читаю – одни декреты.
Берут к себе всю литературу – книги, издания, магазины. Учреждают особую цензуру.
Все остальное взято.
Тупость Европы меня и удивлять перестала. За эту тупость в Германии уже началась расплата. Но никто не вразумлен. Ну, вот, поглядим. Не застрахованы и вы, голубчики.
22 октября, понедельник
Общее положение дня таково: Германия приняла все условия перемирия, – очень тяжелые. (А Вильгельм?) В Австрии уже разложение. Явное «оно», а не революция. Распад. Карл бежал, толпы дезертиров; в Вене совсем неладно. Германское правительство пока еще держится… Не хочу передавать слухи.
У нас? Да все то же, прогрессивное ухудшение. Мы, как остальные, стремимся уехать. Но для выезда нужно пройти 18 инстанций, которые вот в течение полутора месяцев еще нельзя было проделать, несмотря на все приватные хлопоты, возможности и взятки.
Декреты, налоги, запрещения – как из рога изобилия. Берут по декретам, берут при обысках, берут просто. «Берет» даже Андреева, жена Горького: согласилась содействовать отправлению великого князя Гавриила в Финляндию лишь тогда, когда жена Гавриила подарила ей дорогие серьги.