Ив. Ив. бывает у Горького только ради заключенных. И все неудачно. Ибо Горький, вступив в теснейшую связь с Лениным и Зиновьевым, – «остервенел», по выражению Ив. Ив-ча. Разговаривает, с тем же Ив. Ив-чем, уже так: «Что вам угодно?» И «прошу меня больше не беспокоить».
Характерно еще: при отправке своего «заложника» в Финляндию (после серег) Горький, на всякий случай, потребовал от него «охранную грамоту»: что вот, мол, я, Гавриил Романов, обязан только Горькому спасением жизни…
Нужны ли комментарии?
Сегодня, входя к Горькому, Ив. Ив. в дверях встретил Шаляпина. Долгий разговор. Шаляпин грубо ругал большевиков, обнимая Ив. Ив-ча и тут же цинично объявляя, что ему – все равно, лишь бы жратва была. «Получаю 7 тысяч в месяц и все прожираю». Милая черточка для биографии русской дубины. Незабвенная отвратительность.
Чудовищный слух, которому отказываешься верить: будто расстреляли В.В.Розанова, этого нашего, мало известного Европе, но талантливого писателя, русского Ницше.
Я не хочу верить, но ведь все возможно в вашем «культурном раю», господа Горькие и Луначарские!
Обеими руками держу себя, чтобы не стать юдофобкой. Столько евреев, что диктаторы, конечно, они. Это очень соблазнительно.
Еще слух, что расстреляли и эту безумицу несчастную – Александру Федоровну с ее мальчиком. Да и дочерей. Держат это, однако, в тайне.
Не знаю, куда мы еще можем уехать. Немецкие войска на Украйне очень ненадежны. (Еще бы!) Вернее всего пока – в Финляндию. Я знаю, уехать – это превратиться… не в эмигрантов даже, а в беженцев. Без денег (не позволяют), без одежды (не пропускают), без рукописей и работ, голыми, бросив на разгромление нашу ценнейшую библиотеку и, главное, архивы, – ехать неизвестно куда, не зная, когда можно и можно ли вернуться, – вот судьба русского писателя, имеющего почти славу (как Дмитрий), некоторую известность (как я и затем Дима) и за спиной 30 лет работы, томы изданных книг. Но жить здесь больше нельзя: душа умирает.
25 октября, четверг
Вчера вечером – странное атмосферное состояние тревоги. Как будто что-то случается. Нам дали знать, что уезжает (или уехало) германское консульство. Затем – что уезжают и нейтральные. А советский Иоффе и другие большевики в 24 часа высланы из Берлина.
Весь город заговорил: идут немцы! Зашныряли большевики, тревожась за свои празднества. Усилили аресты. Тюрьмы заперли наглухо… И всем казалось невероятным, чтобы державы оставили большевикам своих граждан – без защиты.
Однако сегодня утром уже было видно, что оставили, и все остается как было. «Праздники» действуют, несмотря на мглявый, черный дождь. Снова – «…скользки улицы отвратные…».
Вдвойне отвратные, ибо к сегодняшнему дню их – переименовали! То улица «Нахамкисона», то «Слуцкого» и других неизвестных большевицких жидов.
На заборе Таврического (Урицкого!) сада висят длинные кумачовые тряпки и гигантский портрет взлохмаченного Маркса с подписью «Ест кто работает» (других, очевидно, нету). Ритуал «праздников» я описывать не будут. Еще и завтра будут длиться. Трамваи не ходят. К счастью, по Сергиевской нет процессий, дудят лишь сбоку.
Сюда же приурочили «съезд бедноты» – наехали какие-то «тысячи», которых разместили по лучшим гостиницам, «убранным тропическими растениями», и кормят их «конфектами и шеколадом» (выписываю из большевицких газет). Но сами сомневаются, не «переодетые ли это кулаки?». Кулаки (или «беднота») наехали со своей провизией, которую жадно, по мародерским ценам, продают на улице.
Мы отрезаны от мира, как никогда. Положение странное, беспримерное. Банка закупорена плотно.
Что в Европе?
28 октября, воскресенье
Все дни – ничего, кроме «празднеств» и глухих, диких слухов. (Ведь даже и большевицких газет нету!)
Сегодня вечером слухи сделались весьма ужасными: что в Германии – революция, и притом большевицкая, Либкнехтовская (германский Ленин), что в Москве на германском консульстве уже красный флаг, а Вильгельм убит. Высланный Иоффе – возвращается.
Ну, если все, или приблизительно, так – с кем будут мириться союзники? С Либкнехтом? Как Вильгельм мирился с Троцким?
Факт, а не слух: здешнее германское консульство не выпущено, не уехало: его арестовали.
Вчера умер С.А.Андреевский. Мой давний друг. Когда-то знаменитый адвокат, нежный поэт, обаятельный и тонкий человек. Умер одиноким стариком от голода, умер в такой нищете, что его не на что похоронить (буквально), так и лежит, непогребенный, в квартире.
Да ведь мы все – умираем от голода, многие опухли – страшны до неузнаваемости. Точно голод в Индии.
Не только мы, интеллигенция, – в таком положении и рабочие: ведь нельзя с семьей жить на 450 р. в месяц, когда кусок мяса (если добудешь) стоит 200 руб.
Я это пишу и знаю, что мне потом не поверят. Но я честным словом заверяю – мы умираем с голоду.
Умирают все (кроме комиссаров, их присных и жуликов). Одни скорее – другие медленнее.
29 октября, понедельник
С ликованием и криками вывесили и на нашем опустевшем (арестовано) германском консульстве красный флаг. Объявили о полном торжестве большевицкой революции в Германии. Празднуют победу Либкнехта – Ленина.
Опять я спрашиваю себя: с кем же, с каким правительством будут союзники (сегодня, кажется?) подписывать перемирие? Если все так, то, очевидно, немецкий Ленин пошлет им своего Троцкого? И будет Брестский мир. И союзники признают Либкнехта, как Германия признала Ленина? И, признав Либкнехта, кстати, заодно, признают Ленина? Ибо ведь они же давно в объятиях друг друга.
«На колу мочала, не сказать ли сначала».
Кровавая мочала.
Нет, кончена «роль личности в истории». Все катится стихийно, и мы ничего не можем, и ничего не понимаем. – Когда же, однако, воцарится Либкнехт?
31 октября, среда
Оказывается, Либкнехт еще не воцарился. Только хочет воцариться. Не стану записывать жалких обрывков сведений, которые мы имеем о Европе, – только главное: перемирие подписано с третьим германским правительством, – Шейдемана (не буржуазным, но и не большевицким, с «социал-предательским», как называют шейдеманцев наши владыки). Условия перемирия так тяжелы, что делается страшно: уж не зарвались ли союзники, как раньше Германия, на свою голову?
Ведь в Германии очевидная революция (Вильгельм удрал в Голландию). Везде понастроены «совдепы», и хотя чудится мне, что не вполне они такие, как у нас, а все же…
Наши – надрываются. Лезут, пристают к Германии, дают советы, раскрывают объятия, висят на радио… Иоффе где-то застрял по дороге – они расшлепываются в лепешку, чтобы местный немецкий «совдеп» скорее пустил его обратно в Берлин. Прибытие высаженного посла – это ли не было бы знаком полного единения между «Красной Россией» и «Красной Германией»?
Война кончена, это ясно. Но грядущее чревато всеми невозможностями…
Наши так себя ведут, как будто уже завтра разложатся английские и французские войска, а послезавтра – будет интернационал. Рвутся действовать в Европу, обещают германцам хлеб (откуда?) и «пролетариат с оружием» (? Господи!), все готовы для Либкнехта. Пока что – Шейдеман повторяет ошибку Керенского и «спартаковцев» (либкнехтцев) не скручивает. О, мы опытны! Все это уж мы видели! И если не повторится там нашего (если!), то лишь потому, что между германцами и русскими есть какая-то еще неопределимая в эту минуту разница и Шейдеман все-таки не Керенский.
Но рисунок, в общем, похож…
Ничего нельзя угадать. Людское безумие приняло такие размеры, что слова забываются и смешны, как птичий писк.
13 ноября, вторник
Пишу для того, чтобы отметить: мы в самом деле, действительно, уже почти не живы.
Все, в ком была душа, – и это без различия классов и положений, – ходят, как мертвецы. Мы не возмущаемся, не сострадаем, не негодуем, не ожидаем. Мы ни к чему не привыкли, но ничему и не удивляемся. Мы знаем также, что кто сам не был в нашем круге – никогда не поймет нас. Встречаясь, мы смотрим друг на друга сонными глазами и мало говорим. Душа в той стадии голода (да и тело), когда уже нет острого мученья, а наступает период сонливости.
Перешло, перекатилось. Не все ли равно, отчего мы сделались такими? И оттого, что выболела, высохла душа, и оттого, что иссохло тело, исчез фосфор из организма, обескровлен мозг, исхрупли торчащие кости.
От того и от другого – вместе.
Что нам общий мир? В нашем кольце – война. О чем нам думать, когда мы ничего, кроме самых мутных слухов, не знаем, заперты в этом кольце – с большевиками. Ведь и они не знают. Их скудные, грязные газеты – те же слухи, только подтасованные. Все ихние «посольства», и швейцарское, и знаменитое германское, с Иоффе во главе, подобру-поздорову вернулось в Москву.
Шейдеманцы пока держатся – Либкнехт не воцарился. Перемирие заключено, тяжелые его условия германцами, кажется, уже выполняются.
Но, хотя союзники намеренно не требовали отвода немецких войск из России, – немцы неудержимо отходят (домой!), обнажая оккупированные местности. Туда немедля, с визгом, внедряются большевицкие банды. Начинается грабеж и «всесоветское» разрушение.
На Украйне – неизвестно что, и никто не знает. Какие-то дикие бои и будто опять вылез Петлюра.
Одно мгновенье говорили, что союзники потребовали сдачи СПб., и большевики раскололись, причем Ленин стоял за сдачу, Зиновьев – против. Но вряд ли это было, ультиматумы подкрепляются силою, а союзники, очевидно, не желают или не могут пойти на Петербург.
Война, война! У всех ты отшибаешь разум, и у победителей, и у побежденных равно. Не начинают ли союзные победители терять разум? На это и рассчитывает наше хамье, жулье и безумье.
Теперешние самодержцы – «районные советы» – на всех плюют (так и говорят), особенно же на хлыща Луначарского. В 3 дня выселили из квартиры музыканта Зилотти (опять с ним беда!), позволив взять только носильное платье, остальное – себе, и сами вселились. Семья пошла по комнатам – ведь теперь и с деньгами нельзя «нанять» квартиру, во все пустые вселяют «бедноту» неизвестного происхождения.