(Вслух – насчет неверия моего в «белых генералов» не говорю, это слишком ранит всех.) Большевики твердо и ясно знают, что без Петербурга центральная власть (хотя она и в Москве) не будет свалена. Большевики недаром всей силой, почти суеверно, держатся за Петербург. Они так и говорят, даже в Москве: «Пока есть у нас наш красный Петроград, – мы есть, и мы непобедимы…»
Да, это роковым образом так. Петербург – большевицкий талисман. И большевицкая голова.
Кроме того, «белые генералы» наши… Впрочем – молчание, молчание. Если и думают многие, как я (опытны ведь мы все!), то все-таки теперь помолчим.
Продала старые портьеры. И новые. И подкладочный коленкор. 2 тысячи. Полтора дня жизни.
Большевики и сами знают, что будут свалены, так или иначе, но когда? В этом весь вопрос. Для России – и для Европы – это вопрос громадной важности. Я подчеркиваю, для Европы. Быть может, для Европы вопрос времени падения большевиков даже важнее, чем для России. Как это ясно.
Принудительная война, которую ведет наша кучка захватчиков, еще тем противнее обыкновенной, что представляет из себя «дурную бесконечность» и развращает данное поколение в корне – создает из мужика «вечного» армейца, праздного авантюриста. Кто не воюет или пока не воюет – торгует (и ворует, конечно). Не работает никто. Воистину «Торгово-продажная» республика, защищаемая одурелыми солдатами-рабами.
Если большевики падут лишь «в конце концов» – то, пожалуй, под свалившимися окажется «пустое место». Поздравим тогда Европу. Впрочем, будет ли тогда кого поздравлять, – «в конце концов»?
Матросье кронштадтское ворчит, стонет – надоело. «Давно бы мы сдались, да некому. Никто нейдет, никто не берет…»
Что бы ни было далее – мы не забудем этого «союзникам». Англичанам – ибо французы без них вряд ли что могут.
Да что – мы? Им не забудет этого и жизнь сама.
Вчера видела на улице, как маленькая, 4-летняя девочка колотила ручонками упавшую с разрушенного дома старую вывеску. Вместо дома среди досок, балок и кирпича – возвышалась только изразцовая печка. А на валявшейся вывеске были превкусно нарисованы яблоки, варенье, сахар и – булки. Целая гора булок.
Я наклонилась над девочкой.
– За что же ты бьешь такие славные вещи?
– В руки не дается! В руки не дается! – с плачем повторяла девочка, продолжая колотить и топтать босыми ножками заколдованное варенье.
Чрезвычайку обновили. Старых расстреляли, кое-кого. Но воры и шантажисты – все.
Отмечаю (конец августа по новому стилю) что, несмотря на отсутствие фактов, и даже касающихся севера слухов, – общее настроение в городе повышенное, атмосфера просветленная. Верхи и низы одинаково, хотя безотчетно, вдруг стали утверждаться на ощущении, что скоро, к октябрю – ноябрю, все будет кончено.
Может быть, отчасти действуют и слишком настойчивые большевицкие уверения, что «напрасны новые угрозы», «тщетны решения англичан кончить с Петербургом теперь же», «нелепы надежды Юденича на новое соглашение с Эстляндией» и т. д.
Агонизирующий Петербург, читая эти выкрики, радуется: ага, значит, есть «новые угрозы». Есть «решения англичан». Есть речи о «соглашении Юденича с Эстляндией».
Я прямо чувствую нарастание беспочвенных, казалось бы, надежд.
Рядом большевики пишут о своем наступлении на Псков. Возможно, отберут его; но и это вряд ли изменит настроение дня.
Наша Кассандра – Д.С. – пребывает в тех же мрачных тонах. Я… не говорю ничего. Но констатировать общее состояние атмосферы считаю долгом.
Живем буквально на то, что продаем, изо дня в день. Все дорожает в геометрической прогрессии, ибо рынки громят систематически. И, кажется, уже не столько принудительно, сколько утилитарно: нечем красноармейцев кормить. Обывательское продовольствие жадно забирается.
N. с женой поехал недавно в К., на Волгу, где у него была своя дачка. Скоро вернулся. Заполняющие домик «коммунары» уделили хозяевам две каморки наверху. Незавидное было житье.
N. говорит, что на Волге – непрерывные крестьянские восстания. Карательные отряды поджигают деревни, расстреливают крестьян по 600 человек враз.
Южные «слухи» упорны относительно Киева: он будто бы взят Петлюрой – в соединении с поляками и Деникиным.
(Вот что я заметила относительно природы «слуха» вообще. Во всяком слухе есть смешение данного с должным. Бывают слухи очень неверные, – с громадным преобладанием должного над данным, – не верны они, значит, фактически, и тем не менее очень поучительны. Для умеющего учиться, конечно. Вот и теперь, Киев. Может быть, его должно бы взять соединение Петлюры, поляков и Деникина. А как данного – такового соединения и не существует, может быть, если Киев и взят.)
Большевики признались, что Киев окружен с 3 сторон. Только сегодня (26 августа) признались, что «противник (какой? кто?) занял Одессу». (Одесса взята около месяца тому назад.)
Ах, да что эти южные «взятия». И мы – Россия, и большевики – наши завоеватели в этом пункте единомысленны: занятие южных городов «белыми» нисколько не колеблет центральную власть и само по себе не твердо, не окончательно. Не удивлюсь, если тот же Киев сто раз еще будет взят обратно.
Хамье отъевшееся, глубоко аполитичное и беспринципное (с одним непотрясаемым принципом – частной собственности) спешит «до переворота» реализовать нахваленные пуды грязной бумаги «ленинок», скупая все, что может. У нас. В каждом случае учитывая, конечно, степень нужды, прижимая наиболее голодных. Помещают свои ленинки, как в банке, в бриллианты, меха, мебель, книги, фарфор, – во что угодно. Это очень рассудительно.
Лупорожего А-ва с нашего двора, ражего детину из шоферов, который для жены купил мой парижский мех, – сцапали. Спекульнул со спиртом на 2½ миллиона. Ловко.
А чем лучше Гржебин? Только вот не попался, и ему покровительствует Горький. Но жена Горького (вторая – настоящая его жена[61] где-то в Москве), бывшая актриса, теперь комиссарша всех российских театров, уже сколотила себе деньжат… это ни для кого не тайна. Очень любопытный тип эта дама-коммунистка. Каботинка до мозга костей, истеричка, довольно красивая, хотя и увядающая, – она занималась прежде чем угодно, только не политикой. При наличии власти большевиков сам Горький держался как-то невыясненно, неопределенно.
Помню, как в ноябре 17 года я сама лично кричала Горькому (в последний раз, кажется, видела его тогда): «…А ваша-то собственная совесть что вам говорит? Ваша внутренняя человеческая совесть?» – а он, на просьбы хлопотать перед большевиками о сидящих в крепости министрах, только лаял глухо: «Я с этими мерзавцами… и говорить… не могу».
Пока для Горького большевики, при случае, были «мерзавцами» – выжидала и Мария Федоровна. Но это длилось недолго. И теперь – о, теперь она «коммунистка» душой и телом. В роль комиссарши, – министра всех театрально-художественных дел, – она «вошла», как прежде входила в роль на сцене, в других пьесах. Иногда художественная мера изменяет ей, и она сбивается на роль уже не министерши, а как будто императрицы (ей-богу, настоящая «Мария Федоровна» – восклицал кто-то в эстетическом восхищении). У нее два автомобиля, она ежедневно приезжает в свое министерство, в захваченный особняк на Литейном, – «к приему».
Приема ждут часами и артисты, и писатели, и художники. Она не торопится. Один раз, когда художник с большим именем, Добужинский, после долгого ожидания удостоился, наконец, впуска в министерский кабинет, он застал комиссаршу очень занятой… с сапожником. Она никак не могла растолковать этому противному сапожнику, какой ей хочется каблучок. И с чисто королевской, милой очаровательностью вскрикнула, увидев Добужинского: «Ах, вот и художник. Ну, нарисуйте же мне каблучок к моим ботинкам!»
Не знаю уж, воспользовался ли Добужинский «случаем» и попал или нет «в милость». Человек «придворной складки», конечно, воспользовался бы.
Теперь, вот в эти дни, у всех почему-то на устах одно слово: «переворот». У людей «того» лагеря, не нашего, – тоже. И спешат что-то «успеть до переворота». Спекулянты – реализовать ленинки, причастные к «властям» – как-то «заручиться» (это ходячий термин).
Спешит и Мария Федоровна Андреева. На днях Алексинский, зайдя по делу к Горькому, застал у М.Ф. совсем неожиданный «салон»: человек 15 самой белогвардейской породы. Говорят о перевороте, и комиссарша уже играет на этой сцене совсем другую роль: роль «урожденной Желябужской». Вот и «заручилась» на случай переворота. Как не защитят ее гости – «своего поля ягоду», урожденную Желябужскую?
Недаром, однако, были слухи, что прямолинейный Петерс, наш «беспощадный», в раже коммунистической «чистки» метил арестовать всю компанию: и комиссаршу, и Горького, и Гржебина, и Тихонова… Да широко махнул. В Киев услали.
Киев если не взят, то, кажется, будет взят. Понять вообще ничего нельзя. Псков большевики тогда же взяли – торжествовали довольно. Однако Зиновьев опять объявляет – мы, мол, накануне цинического выступления англичан…
Вы так боитесь, товарищ Зиновьев? Не слишком ли большие глаза у вашего страха? У моей надежды они гораздо меньше.
Атмосфера уверенности в перевороте, которую я недавно отметила, ее температура (говорю о чисто кожном ощущении) за последние дни и как будто тоже без всяких причин – сильно понизились. Какая это странная вещь!
Разбираясь, откуда она могла взяться, я вот какое предполагаю объяснение: вероятно, был, опять ставился, вопрос о вмешательстве. Реально так или иначе снова поднимался. И это передалось через воздух. Только это могло родить такую всеобщую надежду, ибо: все мы здесь, сверху донизу, до последнего мальчишки, знаем (и большевики тоже), что сейчас одно лишь так называемое «вмешательство» может быть толчком, изменяющим наше положение.
Вмешательство. «Вмешательство во внутренние дела России». Мы хохочем до слез – истерических, трагических, правда, – когда читаем эту фразу в большевицких газетах. И большевики хохочут – над Европой, – когда пишут эти слова. Знают, каких она слов боится. Они и не скрывают, что рассчитывают на старость, глухоту, слепоту Европы, на страх ее перед традиционными словами.