В самом деле, каким «вмешательством» в какие «внутренние дела» какой «России» была бы стрельба нескольких английских крейсеров по Кронштадту? Матросы, скучающие, что «никто их не берет», сдались бы мгновенно, а петербургские большевики убежали бы еще раньше. (У них автомобили всегда наготове.) Но, конечно, все это лишь в том случае, если бы несомненно было, что стреляют «англичане», «союзники». (Так знают все, что самый легкий толчок «оттуда» – дело решающее.)
О, эта пресловутая «интервенция!». Хоть бы раньше, чем произносить это слово, европейцы любопытствовали взглянуть, что происходит с Россией. А происходит приблизительно то, что было после битвы при Калке: татаре положили на русских доски, сели на доски – и пируют. Не ясно ли, что свободным, не связанным еще, – надо (и легко) столкнуть татар с досок? И отнюдь, отнюдь не из «сострадания», – а в собственных интересах, самых насущных. Ибо эти новые татаре такого сорта, что чем дольше они пируют, тем грознее опасность для соседей попасть под те же доски.
Но, видно, и соседей наших, и Антанту Бог наказал – разум отнял. Даже просто здравый смысл. До сих пор они называют этот необходимый, и такой нетрудный, внешний толчок, жест самосохранения – «вмешательством во внутренние дела России».
Когда рассеется это марево? Не слишком ли поздно?
Вот мое соображение, сегодняшнее (2 августа), некий мой прогноз: если в течение ближайших недель не произойдет резко положительных фактов, указующих на вмешательство, – дело можно считать конченным. Т. е. это будет уже факт невмешательства. Как выльется большевицкая зима? Трудно вообразить себе наше внутреннее положение – оставим эту сторону. С внешней же думаю: к январю или раньше возможно соглашение большевиков с соседями («торговые сношения»). С Финляндией, со Швецией и, может быть (да, да!), с самой Антантой (снятие блокады). Я ничего не знаю, но вероятия большие…
Учесть последствия этого невозможно, однако в общих чертах они для нас, отсюда, очень ясны. Первый результат – усиление и укрепление красной армии. Ведь все, что получат большевики из Европы (причем глупой Европе они ничего не дадут – у них нет ничего), – все это пойдет комиссарам и красной армии. Ни одна кроха не достанется населению (да на что большевикам – население?). Пожалуй, красноармейцы будут спекулировать на излишках, – только.
Слабое место большевиков – возможность голодных бунтов в армии. Это будет устранено…
Пусть совершается несчастье: мне не жаль Англии; что же, если она сама будет вооружать и кормить противника?
Европа получит по делам своим.
Ленин живет в Кремле, в «Кавалерском доме» (бывшем прислужьем), в двух комнатках; рядом, в таких же, – Бонч. Между ними проломили дверь, т. е. просто дыру, какая еще там дверь. И кто удостаивается деловой аудиенции у Бонча, – видит и Ленина. Только что рассказывал такой удостоившийся после долгих церемоний: сидит Ленин с компрессом на горле, кислый; оттого ли, что горло болит, или от дел неприятных – неизвестно.
Главный Совдеп московский – в генерал-губернаторском доме, но приемная в швейцарской. Там стоит, на голом столе, бутылка, в бутылке свечка.
В Москве зимой не будет «ни одного полена, даже для Ленина», уверял нас один здешний «приспособившийся» еврей (не большевик), заведующий у них топливом.
Кстати, он же рассказал, что, живя вблизи Петропавловской крепости, слышит по ночам бесконечные расстрелы. «Мне кажется иногда, что я схожу с ума. И думаю: нет, уж лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас».
Одинаково расстреливают и женщин.
Электричество – 4 часа в сутки, от 8—12 (т. е. 5–9 час. вечера). Ночи темные-темные.
Вчера (14 ст. ст.) была нежная осенняя погода. В саду пахло землей и тихой прудовой водой. Сегодня – дождь.
Ожидаются новые обыски. Вещевые, для армии. Обещают брать все, до занавесей и мебельной обивки включительно.
Сегодня (30 августа нового стиля) – теплый, влажный день. С утра часов до 2–3 – далекая канонада. Опять, вероятно, вялые английские шалости. Знакомо и видено! В московской газете довольно паническая статья «Теперь или никогда». Опять об «окровавленной морде» Антанты, собирающейся будто бы лезть на Петербург. Новых фактов – никаких. Букет старых.
Здешняя наша «Правда» – прорвалась правдой (это случается). Делаю вырезку с пометкой числа и года (30 августа 19 г. СПб.) и кладу в дневник. Пусть лежит на память.
Вот эта вырезка дословно, с орфографией:
Рабочая масса к большевизму относится несочувственно и когда приезжает оратор или созывается общее собрание, т.т. рабочие прячутся по углам и всячески отлынивают. Такое отношение очень прискорбно. Пора одуматься.
ЧЕРЕХОВИЧ
ОТДЕЛ НЕДВИЖИМЫХ ИМУЩЕСТВ
АЛЕКСАНДРО-НЕВСКОГО РАЙОНА
Настроение «пахнет белогвардейским духом». Из 150 служащих всего только 7 человек в коллективе (2 коммуниста, 3 кандидата и 2 сочувствующих). Все старания привлекать публику в нашу партию безрезультатны.
14 – я Государств, типография.
ПЕТРОГРАД.
Весьма характерный «прорыв». Достанется за него завтра кому следует. Бедный «Черехович» неизвестный. Угораздило его на такие откровенности пуститься.
Положим, это все знают, но писать об этом в большевицкой газете – непорядок. Ведь это же правда – а не «Правда».
Опять где-то стреляют, целыми днями. Должно быть, сами же большевики и куда-нибудь палят зря, с испугу. В газете статья «Совершим чудо!», т. е. «дадим отпор Антанте».
Прибыл «сам» Троцкий-Бронштейн. Много бытовых подробностей о грабежах, грязи и воровстве – но нет сил записывать.
В общем, несмотря на периодическую глухую орудийную стрельбу, – все то же, и вид города все тот же: по улицам, заросшим травой, в ямах, идут испитые люди с котомками и саквояжами, а иногда, клубясь вонючим синим дымом, протарахтит большевицкий автомобиль.
Нет, видно, ясны большевицкие небеса. Мария Федоровна (каботинка; «жена» Горького) не только перестала «заручаться», но даже внезапно сделалась уже не одним министром «всех театров», но также и министром «торговли и промышленности». Объявила сегодня об этом запросто И.И-чу. Положим, нехлопотно: «промышленности» никакой нет, а торгуют все чем ни попадя, и министру надо лишь этих всех «разгонять» (или хоть делать вид).
Будто бы арестовали в виде заложников Станиславского и Немировича. Маловероятно, хотя Лилина (жена Станиславского) и Качалов играют в Харькове и, говорят, очень радостно встретили Деникина. Были слухи, что Станиславский бывает в Кремле как придворный увеселитель нового самодержца – Ленина, однако и этому я не очень верю. Мы так мало знаем о Москве.
Из Москвы приехал наш «единственный» – X. Очень забавно рассказывал обо всем. (Станиславского выпустили.) Но вот прелесть – это наш интернациональный хлыщ – Луначарский. Живет он в сиянии славы и роскоши, эдаким неразвенчанным Хлестаковым. Занимает, благодаря физическому устранению конкурентов, место единственного и первого «писателя земли русской». Недаром «Фауста» написал. Гёте написал немецкого, старого, а Луначарский – русского, нового, и уж конечно лучшего, ибо «рабочего».
Официальное положение Луначарского дозволяет ему циркулярами призывать к себе уцелевших критиков, которым он жадно и долго читает свои поэмы. Притом безбоязненно: знает, что они, бедняги, словечка против не скажут – только и могут, что хвалить. Не очень-то накритикуешь, явившись на литературное чтение по приказу начальства. Будь газеты, Луначарский, верно, заказывал бы и статьи о себе.
До этого не доходили и писатели самые высокопоставленные вроде великого князя К.Р. (Константина Романова), уважая все-таки закон внутренний – литературной свободы. Но для Луначарского нет и этих законов. Да и в самом деле: он устал быть «вне» литературы. Большевицкие штыки позволяют ему если не быть, то казаться в самом сердце русской литературы. И он упустит такой случай?
Устроил себе «Дворец искусств». Новую свою «цыпочку», красивую Р., поставил… комиссаром над всеми цирками. Придумал это потому, что она вообще малограмотна, а любит только лошадей. (Старые жены министров большевицких чаще всего – отставлены. Даны им различные места, чтоб заняты были, а министры берут себе «цыпочек», которым уже дают места поближе и поважнее.)
У Луначарского, в бытность его в Петербурге, уже была местная «цыпочка», какая-то актриска из кафешантана. И вдруг (рассказывает X.) – является теперь в Москву – с ребеночком. Но министр искусств не потерялся, тотчас откупился, ассигновав ей из народных сумм полтора миллиона (по-царски, знай наших!) – «на детский театр».
Сегодня, 2 сентября нов. ст., во вторник, записываю прогноз Дмитрия, его «пророчества», притом с его согласия – так он в них уверен.
Никакого наступления ни со стороны англичан, ни с других сторон, Финляндии, Эстляндии и т. п. – не будет ни в ближайшие, ни в дальнейшие дни. Где-нибудь, кто-нибудь, возможно, еще постреляет, – но и только.
Определенного примирения с большевиками у Европы тоже не будет. Все останется приблизительно в таком же положении, как сейчас. Выдержит ли Европа строгую блокаду – неизвестно; будет, однако, еще пытаться.
Деникин обязательно провалится.
Затем Дмитрий дальше пророчествует, уже о будущем годе, после этой зимы, в продолжении которой большевики сильно укрепятся… но я пока этого не записываю, лучше потом.
Дмитрий почему-то объявил, что «вот этот вторник был решающим». (Уж не Троцкий ли загипнотизировал его своими «красными башкирами»?)
Эти «пророчества» – в сущности, то, что мы все знаем, но не хотим знать, не должны и не можем говорить даже себе… если не хотим сейчас же умереть. Физически нельзя продолжать эту жизнь без постоянной надежды. В нас говорит праведный инстинкт жизни, когда мы стараемся не терять надежду.
На Деникина, впрочем, никто почти не надеется, несмотря на его, казалось бы, колоссальные успехи, на все эти Харьковы, Орлы, на Мамонтова и т. д.