Опять выключили телефоны. Через 2 дня пробую – снова звонят. Постановили закрыть все заводы. Аптеки пусты. Ни одного лекарства.
(Какой шум у меня в голове. Странное состояние. Физическое или нравственное – не могу понять. Петр Верховенский у Достоевского – как верно о «равенстве и рабстве». И смерть. Да именно – механика смерти.)
Говорят (в ихней газете), что умер Леонид Андреев, у себя в Финляндии. Он не испытал нашего. Но он понимал правду. За это ему вечное уважение.
X. и Горький остались. Процветают.
В литературную столовую пришла барышня. Спрашивает у заведующей: не здесь ли Дейч (старик, плехановец)? Та говорит: его еще нету. Барышня просит указать его, когда придет; мне, мол, его очень нужно. И ждет.
Когда старец приплелся (он едва ходит) – заведующая указывает: вот он. Барышня к нему – ордер: вы арестованы. Все растерялись. Старик просит, чтобы ему хоть пообедать дали. Барышня любезно соглашается…
Из объяснений в газете, за что расстреляны: «…Чеховской, б. дворянин, поляк, был против коммунистов, угрожал последним отплатить, когда придут белые…» № его 28.
Холодно, сыро. У нас пока ни полена, только утром в кухню.
Лианозово-Маргульевское правительство, «Северо-Западное», – полная загадка. Большевики издеваются, ликуют. К чему эта жалкая ерунда?
Большевицкие деньги почти не ходят вне городской черты. Скоро и здесь превратятся в грязную бумагу. Чистая стоит дороже.
Небывалый абсурд происходящего. Такой, что никакая человечность с ним не справляется. Никакое воображение.
11 октября
После нашей недавней личной неудачи (мы пытались организовать побег на Режицу – Ригу) писать психологически невозможно; да и просто нечего. Исчезло ощущение связи событий среди этой трагической нелепости. Большевицкие деньги падают с головокружительной быстротой, их отвергают даже в пригородах. Здесь – черный хлеб с соломой уже 180–200 р. фунт. Молоко давно 50 р. кружка (по случаю). Или больше? Не уловишь, цены растут буквально всякий час. Да и нет ничего.
Когда «их» в Москве взорвало (очень ловкий был взрыв, хотя по последствиям незначительный, убило всего несколько не главных да оглушило Нахамкиса) – мы думали, начнется кубический террор; но они как-то струсили и сверх своих обычных расстрелов не забуйствовали. Мы так давно живем среди потока слов (официальных) – «раздавить», «додушить», «истребить», «разнести», «уничтожить», «залить кровью», «заколотить в могилу» и т. д. и т. д., что каждодневное печатное повторение непечатной ругани – уже не действует, кажется старческим шамканьем. Теперь заклинанья «додавить» и «разгромить» направлены на Деникина, ибо он после Курска взял Воронеж (и Орел – по слухам).
Абсурдно-преступное поведение Антанты (Англии?) продолжается. На свою же голову, конечно, да нам от этого не легче.
Понять по-прежнему ничего нельзя. Уж будто бы целых три самостийных пуговицы, Литва, Латвия и Эстляндия, объявили согласие «мирно переговариваться» с большевиками. Хотят, однако, не нормального мира, а какого-то полубрестского, с «нейтральными зонами» (опять абсурд). Тут же путается германский Гольц, и тут же кучка каких-то «белых» (??) ведет безнадежную борьбу у Луги. Кошмар.
Все меньше у них автомобилей. Иногда дни проходят – не прогремит ни один.
Закрыли заводы, выкинули 10 000 рабочих. Льготы – месяц. Рабочие покорились, как всегда. Они не думают вперед (я приметила эту черту некультурных «масс») – льготный месяц на то и дается. Уедут по деревням. («Чего там, что еще будет через месяц, а пока – езжай до дому».) Здесь большевики организовали принудительную запись в свою партию (не всегда закрывают принудительность даже легким флером). Снарядили, как они выражаются, «пару тысяч коммунистов на южный фронт», чтобы «через какую-нибудь пару недель» догромить Деникина. (Это не я сближаю эти «пары», это так точно пишут наши «советские» журналисты.)
15 октября
Ну вот, и в четвертый раз высекли, говорит Дмитрий в 5 часов утра, после вчерашнего, нового обыска.
Я с убеждением возражаю, что это неверно; что это опять гоголевская унтер-офицерская вдова «сама себя высекла».
Очень хороша была плотная баба в белой кофте, с засученными рукавами и с басом (несомненная прачка), рывшаяся в письменном столе Дмитрия. Она вынимала из конвертов какие-то письма, какие-то заметки.
– А мне желательно иету тилиграмму прочесть…
Стала, приглядываясь и бормоча, разбирать старую телеграмму из кинематографа, кажется.
Другая баба, понежнее, спрашивала у меня «стремянку».
– Что это? Какую?
– Ну лестницу, что ли… На печку посмотреть.
Я тихо ее убедила, что на печку такой вышины очень трудно влезть, что никакой у нас «стремянки» нет и никто туда никогда и не лазил. Послушалась.
У меня в кабинете так постояли, даже столов не открыли. Со мной поздоровался испитой малый и «ручку поцеловал». Глядь – это Гессерих, один из «коренных мерзавцев нашего дома». В прошлый обыск он еще скакал по лестницам, скрываясь, как дезертир и т. д., а нынче уже руководит обыском, как член Чрезвычайки. Гессерих одно время жил у Гржебина.
Потолкались – ушли. Опять придут.
Сегодня – грозные меры: выключаются все телефоны, закрываются все театры, все лавчонки (если уцелели), не выходить после 8 ч. вечера и т. д. Дело в том, что вот уж 4 дня идет наступление белых с Ямбурга. Не хочу, не могу и не буду записывать всех слухов об этом, а ровно ничего кроме слухов, самых обрывочных, у нас нет. Вот, впрочем, один, наиболее скромный и постоянный слух: какие «белые» и какой у них план – неизвестно, но они хотели закрепиться в Луге и Гатчине к 20-му и ждать (чего? Тоже неизвестно). Однако красноармейцы сразу так побежали, что белые растерялись, идут, идут и не могут их догнать. Взяв Лугу и Гатчину – взяли будто бы уже и Ораниенбаум и взорвали мост на Ижоре.
Насчет Ораниенбаума слух нетвердый. Псков будто бы взял фон-дер-Гольц (это совсем нетвердо).
На юге Деникин взял Орел (признано большевиками) и Мценск (не признано).
Мы глядим с тупым удивлением на то, что происходит. Что из этого выйдет? Ощущением, всей омозолившейся душой, мы склоняемся к тому, что ничего не выйдет. Одно разве только: в буквальном смысле будем издыхать от голода, да еще всех нас пошлют копать рвы и строить баррикады.
Красноармейцы действительно подрали от Ямбурга, как зайцы, роя по пути картошку и пожирая ее сырую. Тут не слухи. Тут свидетельства самих действующих сил. От кого дерут – сказать не могут, – не знают. Прослышали о каких-то «танках», лучше от греха домой.
Завтра приезжает «сам» Бронштейн-Троцкий. Вдыхать доблесть в бегущих.
Состояние большевиков – неизвестно. Будто бы не в последней панике, считая это «налетом банд», а что «сил нет».
Самое ужасное, что они, вероятно, правы, что сил и нет, если не подтыкано хоть завалящими регулярными нерусскими войсками, хоть фон-дер-Гольцем. Большевики уповают на своих «красных башкир» в расчете, что им – все равно, лишь бы их откармливали и все позволяли. Их и откармливают, и расчет опять верен.
Газеты – обычно, т. е. понять ничего нельзя абсолютно, а слова те же – «додушить», «раздавить» и т. д.
(Черная книжка моя кончилась, но осталась еще корка – в конце и в начале. Буду продолжать, как можно мельче, на корке.)
16 октября, четверг
Неужели снизойду до повторения здесь таких слухов: англичане вплотную бомбардируют Кронштадт. Взяли на Красной Горке форт «Серая лошадь». Взято Лигово.
Но вот почти наверно: взято Красное Село, Гатчина, красноармейцы продолжают бежать.
В ночь сегодня мобилизуют всех рабочих, заводы (оставшиеся) закрываются. Зиновьев вопит не своим голосом, чтобы «опомнились», не драли и что «никаких танек нет». Все равно дерут.
Оптимисты наши боятся слово сказать (чтоб не сглазить событий), но не выдерживают, шепчут, задыхаясь: Финляндия взяла Левашево… О, вздор, конечно. Т. е. вздор фактический, как данное; как должное – это истина. И если бы выступила Финляндия…
Все равно, душа молчит, перетерпела, замозолилась, изверилась, разучилась надеяться. Но надеяться надо, надо, надо, – иначе смерть.
Голод полнейший. Рынки расхвачены. Фунта хлеба сегодня не могли достать. Масло, когда еще было, – 1000–1200 р. фунт.
26 октября, воскресенье
Рука не подымалась писать. И теперь не подымается. Заставляю себя.
Вот две недели неописуемого кошмара. Троцкий дал приказ: «Гнать вперед красноармейцев» (так и напечатал «гнать»), а в Петербурге копать окопы и строить баррикады. Все улицы перерыты, главным образом центральные. Караванная, например. Роют обыватели, схваченные силой. Воистину ассирийское рабство. Уж как эти невольники роют – другое дело. Не думаю, чтобы особенно крепки были правительственные баррикады, дойди дело до уличного боя.
Но в него никто не верил. Не могло до него дойти (ведь если бы освободители могли дойти до улиц Петрограда – на них уже не было бы ни одного коммуниста).
Три дня, как большевики трубят о своих победах. Из фактов знаем только: белые оставили Царское, Павловск и Колпино. Почему оставили? Почему? Большевики их не прогнали, это мы знаем. Почему они ушли – мы не знаем.
Гатчина и Красное Село еще заняты. Но если они уже начали уходить…
Большевики вывели свой крейсер «Севастополь» на Неву и стреляют с него в Лигово и вообще во все стороны наудачу. В частях города, близких к Неве, около площади Исаакия, например, дома дрожали и стекла лопались от этой умной бомбардировки близкого, но невидимого неприятеля.
Впрочем, два дня уж нет стрельбы. Под нашими окнами, у входа в Таврический сад, – окоп, на углу – пушка.
О том, что мы едим и сколько это стоит, – не пишу. Ложь, которая нас окружает… тоже не пишу.
Если они не могут взять Петербурга, – не могут, – они бы должны понимать, что, идя бессильно, они убивают невинных.