Хорошо, но что могут сделать Савинков и Балахович – одни! У большевиков 1) такая база, 2) неограниченное число человечины, 3) всемерная помощь немцев, и тактика их, и тяжелые орудия. Как бы ни был прав и свят Савинков (?), какой бы ни был дух у них, – у большевиков пушки…
За них и Англия. Против одна Франция, но и то платонически и надвое: как она смогла допустить, чтобы Польша заключила мир? Ведь это же абсурд, если признаешь Врангеля! Ведь ни большевики, ни мы не скрывали: если Польша даст им «передышку» – они кинут все на Врангеля.
Ну, дойдет очередь и до Польши. Продала себя за… даже не за золото большевиков, а за их золотые обещания.
Нет, довольно. Пусть теперь соединяется с ними Ллойд-Джордж, пусть их признают, пусть они расползутся по всей Европе, пусть, пусть!
С немцами рука об руку они «научат Европу уму-разуму», как сказал Троцкий. А под конец проучат и своих помощников самих.
Я давно не выхожу, больна. Однажды обедала у Пети.
От Димы за все время одна несчастная телеграмма – «сложное положение…», «видел Пилсудского»… Какой кошмар это молчание!
Была в Версали – у Зины Р.[65] Приехала курочка Амалия.
Здесь вообще кошмар и скандал – эта русская колония…
Делать ничего нельзя.
«О, эти сны! О, эти пробужденья!..»
Итак – с 17 мая мы с Дмитрием на Крулевской, 29-а.
Я – в большой комнате с балконом на улицу, – на противоположной стороне густые, душистые купы деревьев Саксонского сада (а на улице, к сожалению, опять скрежещущий трамвай). Но очень высоко (ужасная лестница) и потому все-таки лучше. Моя комната – бывшая гостиная бывше-богатых евреев. Ломберный стол посередине, где еврейская горничная, рыжая Маня, вечером подавала нам простоквашу и вареники, а днем я, разливая чай из толстого чайника, вскипяченного на газе, умоляла бесчисленных гостей не облокачиваться чересчур.
(Оссовецкий-таки раз, в конце концов, свалил все и маленький чайник разбил.)
В углу – маленькая, проваленная кроватка с красной периной. Я ее утром сама убирала и закрывала коврами, которые дала мне дочка-жидовочка Мальвина.
Дмитрий – в маленькой комнатке напротив, через переднюю. У него такая же кровать (обе с клопами) и оттоманка.
В моей комнате – ощущение света (солнце с 5 часов) и приятной жары.
И каждый день – людей, людей! Но уже совсем не тот беспорядочный навал случайных – всяких дам, интервьюеров и поляков, как было в Краковской: в известном смысле Дмитрий, как новинка, закатился. Но зато здесь почувствовалось другое; гораздо больше толку.
Люди у нас начинали уже группироваться – «повторяться». Буланов, Гершельман (Дима их тоже присоединил к комитету), Родичев, который непреодолимо мил, добр, честен, но глуховат, притом несколько «сел на ноги», по выражению Димы. Полонофил, – но все-таки «кадет», да еще приехавший из оглупевшей Европы, – он нуждался в большой и, главное, неустанной «обработке». Дима уж тут без нас постарался – мы подхватили.
Случайные люди, «розовые», бывали, конечно, – но куда реже. И деловые.
Деренталь, стертый блондинчик довольно симпатичного вида с обвязанной шеей (его варшавский парикмахер заразил какими-то нарывами), – жил бездейственно, дожидаясь возвращения Пилсудского с фронта (а он вернулся только 17-го, в один день с нами, и когда мы ехали, – мы везде видели еще не снятые гирлянды «встречи», как на станциях от Седлеца, так и в Варшаве).
Деренталь, как выяснилось, был, действительно, Борисов «преданный», но появившийся уже как-то в более последний период. Сам по себе – он средний эмигрантский памфлетист, – вообще «писатель», – даже писал в «Русских ведомостях», – из Испании.
О других его связях с Борисом скажу потом, а пока я узнала, что Деренталь, да еще с женой, сопровождал Бориса по Совдепии весь предпоследний год; был сначала в Москве, потом проделал Ярославское восстание, потом, когда Борис чуть не умер от холеры в имении адмирала Одинца, – жена его («типичная парижанка», как говорит Деренталь) ухаживала за ним; затем они очутились в Сибири; наконец оттуда вместе, на пароходе, в Париж, обогнув чуть не весь земной шар.
Деренталь рассказывал мне о последнем годе Бориса:
– О, вы теперь его не узнаете; он сделался таким дипломатом. Так со всеми любезен. Нет следа его прежней резкости.
Нам очень хотелось ему верить. Помня Бориса-оди-ночку, со слишком явным сампрандерством (все дело в «явности»), которое всех от него бессмысленно отталкивало, – мы радовались, что он сумел приобрести нужную сейчас гибкость.
Но когда мы хотели определенно понять, кто с ним в конце концов, есть ли целая группа, – оказывалось, что как будто нету никого. Чайковский? Да, может быть. Или отчасти. Маклаков? Львов? Или кто?
Но если и никого, – то, быть может, виноват не Борис, а состояние парижской эмиграции, безнадежность которой мы уже понимали?
Относительно Польши – суть январского приезда Бориса и теперешние полномочия Деренталя – мы не скоро все это уразумели благодаря привычно конспиративным приемам Деренталя. Но оказалось, что у Бориса с Пилсудским был письменный проект соглашения, очень выгодного, с пунктом, что Польша обязуется содействовать свержению большевиков «в течение 20 года».
Если Борис при этом еще не терял все время контакта с Пилсудским, чего же он до сих пор не ехал?
Надо сказать, однако, что как раз в это время была история Польши с Украйной, неожиданное соглашение Пилсудского с Петлюрой и взятие поляками Киева.
Его взяли еще в начале мая. Пока был успех – шипели мало, а чуть дела на юге стали шататься – поднялся гвалт против «украинской авантюры» и в самой Польше; что же касается нашей русской несчастно-преступной эмиграции, то она завела себя поистине неприлично…
Родичев, впрочем, уже и в это время, вдруг вскипая, начинал тыкать пальцем: «…а сог-соглашение… сс этим рразбойником… с Ппетлюрой… этто што??»
Через Гершельмана и его друга графа Пшездецко-го принялись устраивать Деренталю аудиенцию у главы государства.
Деренталя было не понять. Он уверял, что на его ответственности лежит решить, стоит Савинкову приезжать или нет. Решит он это лишь после свидания с Пилсудским. Даром вызывать – можно ли?
От Савинкова шли нетерпеливые и довольно спутанные депеши (всегда подписанные Эми Деренталь, женой Деренталя).
В конце мая свидание, после хлопот, состоялось, наконец. У Деренталя еще и шея не прошла.
16 ноября, вторник, Париж
Да, это неслыханная катастрофа. Трагический скандал. Врангель, можно сказать, рухнул в одночасье. Буквально. Лавина всесметающая большевиков, под личным предводительством Троцкого, уже в Севастополе.
Это лишь первая реализация варшавского ужаса – мира в Риге.
Дима, с тех пор как мы уехали, почти месяц, не написал ни строки. Ни мне, да, кажется, и никому.
Я ему писала. Скажу и здесь, что знаю, с чего не возвращусь.
Наша грубая, простая линия понимания, которое мы вывезли «оттуда», – проста и непреодолима, и единственна. Мы знали, что свергнуть иго большевиков (и даже не трудно) можно только:
1) вооруженной борьбой с крайне демократическими лозунгами (Савинкова) и с чисто большевицкими методами борьбы (вроде Балаховича);
2) при непременном условии опоры на регулярную армию другого самостоятельного воюющего государства.
Вот – и больше ничего. Остальное – сравнительные детали, отсюда вытекающие. Знали мы также, что «очень бесплодны все южные движения…». Да ведь это само собою разумелось…
От этого нашего знания и пошла наша вся Польша, и наше ожидание туда Савинкова, и все, все…
От этого знания и не сомневались мы, что «большевики лопнут около Польши в ту минуту и там, где Польша вынесет им первый… даже не удар – укол».
Это случилось в 7 верстах от Варшавы… и так называемое «чудо на Висле» свершилось.
Мы знали… Мир Польши с большевиками, после этого «чуда», – что это такое? Или мы в него не верили (как большинство), или мы забыли, что это – конец?
Все равно. Факт тот, что мы почти ничего не делали ни в Польше, ни во Франции для предотвращения катастрофы. Мы уже разделились тогда в себе – вот наше преступление. О, вероятно мы ничего бы не могли сделать, что такое – мы? Но мы и не делали. И далее, когда мир – первая и главная катастрофа – стал реальностью со всеми последствиями (она включала уже и падение Врангеля), – мы ничего не сделали, чтобы сохранить, спрятать до времени Савинкова и Балаховича… Хотя как?
Савинков теперь, со всей правдой дела (говорю не лично о нем, а как о «знаке») – «один в поле воин». С ним, если при этом ужасном условии, он… Будет дискредитирована и единственная правда дела, правда лозунгов и методов.
Ждать нечеловеческого чуда, чуда совсем внереального – одно можно. Но можно ли даже молиться, требовать такого чуда нам, не исполнившим меру своих крошечных сил? О, если б я могла!
Савинков тоже виноват тут, но он, для себя, конечно, будет «свят». Но что Савинков, что – в конце концов – и каждый из нас!
Я не совсем помню, когда именно, но чуть ли не в один с Деренталем день, лишь на несколько часов раньше, было и свидание с Пилсудским Родичева. (Может быть, и ошибаюсь, но, кажется, так.)
Надо сказать, что старик, в общем, все знал и был с нами в прекрасных отношениях, – не знал только деталей. Мы виделись каждый день и уж конечно всячески старались держать его на нашей стезе. Ибо он нет-нет – да и взбурлит, и начнет порываться к своим «кадетам»! Помогала много его любовь к Польше, а затем то, что Родичев сам по себе удивительно ясный, честный, добрый человек.
К Савинкову он относился хорошо (и надо ведь, помнит, что из Парижа приехал! И кадет! И большевиков путем не испытал!). Только иногда, ни с того ни с сего, вдруг начинал доказывать, что с Савинковым ничего не выйдет… почему? «А потому, что он – убийца!!»
«Вышло же с Пилсудским, – возражаем мы, – а ведь он то же, что Савинков, чуть не той же, во всяком случае такой же, боевой организации».