Дни нашей жизни — страница 10 из 142

Он обогнал ее и через плечо снисходительно бросил:

— Разве можно так заблуждаться в вашем почтен­ном возрасте? Я самый трудолюбивый человек во всем институте.

Ей понравилось, что он, оказывается, свой, институт­ский, но она ответила с гримаской:

— Не похоже.

Тогда он подвел ее к афише институтского научно-технического общества, объявлявшей о публичном до­кладе аспиранта Гаршина В. П.

— Вот это я и есть — В. П. Приходите, а? Мне будет веселее. Когда я начну тонуть, вы мне улыбнитесь этак подбадривающе: ничего, мол, не теряйся! — и я вы­плыву.

— А вы наденьте на счастье голубой кушачок, — по­советовала Аня и юркнула в парадное.

Через час в комнату Любы вошел как ни в чем не бывало Гаршин.

— Вот я и нашел вас, — сказал он Ане, по-приятель­ски здороваясь с Любой. — Положительно, судьба нас сводит.

Он осведомился, что они зубрят, и вызвался помочь. Толку от его помощи было не много, но стало так весело, что Аня никак не могла рассердиться. Она пошла на его доклад, и ей было приятно, что он не только не то­нул, а сделал доклад блестяще, проявив живость ума и чувство юмора. Своим оппонентам он отвечал наход­чиво, под рукоплескания студенток, которых набилось в зал до странности много. Соседки шепотом рассказы­вали нашумевшую историю Гаршина с профессором, выступавшим с особенно придирчивой критикой. Аня уловила, что Гаршин вздумал ухаживать за молодой же­ной профессора и пересылал ей записки, засовывая их в профессорские галоши. Однажды профессор обнаружил в галоше очередную записку, после чего с треском про­валил Гаршина на кандидатском экзамене. Подробности были забавные, студентки давились от смеха. Аня удив­лялась: как она не заметила раньше такую популярную личность, — должно быть, Гаршин не баловал институт своими посещениями? Она была польщена, когда после доклада он подошел к ней и поблагодарил за «мораль­ную поддержку».

И вот он снова рядом с нею, все такой же, и ей ве­село с ним, весело и немного тревожно, как тогда, в первые дни встречи под Кенигсбергом, когда они без устали ходили по опаленным войною пригородам.

Она разглядывала Гаршина, совсем забыв о том, что надо как-то объяснить свое молчание. Гаршин — снова тут, рядом?..

— Анечка, вы смотрите на меня, как кролик на удава.

Она нехотя улыбнулась.

— Я просто никак не могу понять, почему вы очути­лись на заводе.

— Я и сам не понимаю, Анечка. Попутный ветер занес.

— А все-таки?

— Любимов заманил, мой давний приятель. Устраи­вает вас такое объяснение?

— Нет.

— Ну, приехал я из Германии, силушка по жилушкам, а кругом — восстановление, трудовой подъем, азарт. А я что же, не человек? Вот и занесло в турбинку.

— А еще?

Он крякнул и подмигнул Ане:

— До корня добираетесь? Ну что ж, мне от вас скрывать нечего. Извольте, доложу все как есть. Амби­ция подтолкнула, Анечка. Помните вы моего руководи­теля по аспирантуре, профессора Карелина?

— Того, с галошами?

Он отмахнулся:

— Нет, Анечка, другого. От того я перебежал к Ми­хаилу Петровичу, чтобы не быть убитым самым мучительным способом — перепиливанием деревянной пилой поперек живота. Вы знаете этот способ уничтожения? Так пилят только злые жены или профессора. Да за­смейтесь же, Анечка, я же черт знает как стараюсь вас развеселить.

Ей совсем не было смешно. Ей очень хотелось услы­шать что-нибудь такое, что развеяло бы воспоминание о встрече под Кенигсбергом и о том, что там произошло в один теплый весенний вечер... Ведь вот он здесь, и не забыл ее, в первый же день прибежал к ней и смот­рит так ласково и радостно; зачем бы он прибежал, зачем бы он смотрел так, если бы не помнил, не радо­вался ей, не дорожил ею?

А Гаршин рассказывал, как профессор Карелин в первый же день сказал ему: «Предупреждаю: галош я не ношу, с женою мы однолетки, а требовать с вас я буду как беспощадный тиран. Впрочем, никаких надежд, красавец мой, я на вас не возлагаю. Наука требует всего человека целиком. Вы же, я полагаю, относитесь к ней между прочим». Как профессор «гонял» его, тре­буя работы и работы! Тогда Гаршин и сделал доклад в обществе. А потом война, армия...

— И надо же мне было в Восточной Пруссии, у этой злосчастной речонки Шешупы, повстречать его сына. Ох, жалко мальчишку! Хороший был парень, двадцать лет, курсы лейтенантов закончил и прибыл к нам в самую заваруху! Какие бои выдержал, а потом — на мине... Да... Написал я тогда Михаилу Петровичу, сердечно написал, жалко было до слез и Васю его, и самого старика...

Он грустно задумался, лицо у него стало очень хо­рошее. Как давеча в цехе, в истории с Кешкой, Аня почувствовала, что он человек отзывчивый и добрый. Ну, конечно, такой он и есть, а все остальное — нанос­ное молодечество, игра.

Гаршин уже встряхнулся и шутливо припоминал, как он вернулся из Германии и пришел к Карелиным, и как Михаил Петрович долго отводил разговор об аспиран­туре, а потом сказал: «Теперь, я думаю, вы еще меньше расположены к самоотверженному служению науке?» А Гаршин ответил: «Наоборот, мечтаю отдать ей всего себя с орденами и нашивками». Карелин покачал голо­вой и этак жалостливо сказал: «Не тем путем идете, дружок. И кто это вас надоумил в аспирантуру? Вы — практик, вояка, вам греметь и шуметь, а вы — в науку».

— Ну, я поупрямился, нагнал серьезности, даже о теме диссертации заговорил, а он: «До диссертации, дружок, с вас еще семь потов сойдет. Для начала могу вам предложить семинар на первом курсе и консульта­цию заочников». Ну, я себе как представил эту тощищу! А перед тем, надо сказать, я с Любимовыми и целой компанией три дня гулял на радостях, и Любимов меня здорово сманивал к себе старшим технологом. Вот я и решил: эх, была не была, чем с заочниками возиться, двину-ка я  на производство, — может  быть,  мне и впрямь больше по нраву азартные дела, такие, чтоб дух захватывало! Спасибо, говорю, Михаил Петрович! Семи­нар и заочники меня подождут, хочу годика на два, на три уйти на завод, глотнуть практики. И тему для дис­сертации пусть жизнь подскажет. Хо-хо! И полюбил же меня профессор за это решение! Теперь, как приду, на­встречу бросается, Витей называет. А это у него вроде аттестата, если по имени. Меня до войны он иначе и не звал, как «товарищ аспирант» или «товарищ кандидат в кандидаты». А теперь — Витенька.

— Значит, не взял вас профессор в аспиранты? — задумчиво спросила Аня, приглядываясь к Гаршину и как бы не слыхав всего того, что он рассказал.

— То есть как это «не взял»? — обиженно вскинулся Гаршин. — Хотел бы я посмотреть, как он не взял бы! Я не захотел, Анечка, сам не захотел, и пока об этом не жалею. А захочу вернуться в институт — с диссерта­цией вернусь, на коне и с боевым забралом, или, как это там говорится...

— А как с темой для диссертации? Нашли?

— О-о-о! Еще какую нашел! Ведь теперь что акту­ально? Механизация, новая технология, рационализа­ция — так? Хватит ученых тем «К вопросу о некоторых особенностях» и так далее. Я вам говорил, мы с Люби­мовым разработали проект реконструкции цеха? Вернее, основы проекта, принципы. Любимов сейчас в Москве, добивается решения. Если утвердят, отпустят средства, проектная организация начнет работать, — я участвую, это обещано. И вот — тема. Что — жизнь? Практика? То-то. Правда, это по кафедре технологии, и вообще ученым мужам может показаться, что это слишком просто, слишком практично... А я плевал. Пусть попробуют отвергнуть. Не такое сейчас время. Сейчас — содруже­ство, лицом к жизни, а мне как раз по характеру живое дело.

— Мне кажется, вы перегибаете, Витя. Содружество ведь не отменяет науку, а усиливает ее роль. Теория...

— Ну да, ну да, Анечка, все знаю. Но пошуметь-то мне можно, хотя бы здесь, перед вами? Я ж такой, мне без этого скучно.

И опять он показался ей доверчивым, простым, доб­рым — большой, шумный ребенок. Она припомнила от­зыв Полозова: «Почти незаменимый... при наших ны­нешних методах». Что имел в виду Алексей?

— Правильно я поняла, Витя, что в цехе многое делается авральными методами, штурмовщиной?

— А еще бы! — воскликнул Гаршин. — Разве иначе справиться? Задачи-то какие! Впрочем, по правде ска­зать, Анечка, я это люблю. Знаете, такой аврал: «сви­стать всех наверх».

— Это вам подходит, Витя, — сказала Аня, смеясь — Но вы же понимаете сами, что это безобразие, а не ме­тод работы, и чем скорее…

Гаршин перебил с азартом:

— А наш план реконструкции? Анечка, я не только понимаю — я сделал главное, что нужно для ликвида­ции этих методов.

И он стал рассказывать ей сущность плана рекон­струкции. План предполагал значительное увеличение выпуска турбин — однотипными сериями — и унифика­цию узлов турбин, с тем чтобы в новой серии вносить возможно меньше изменений. Производство разбивалось на замкнутые участки, изготовляющие определенные уз­лы, с применением поточного метода везде, где это воз­можно, с четкой диспетчерской службой, с сигнализа­цией у станков, по которой подаются новые заготовки или инструмент. Аню пленил и самый план, и искреннее увлечение рассказчика. Вот это он и есть — настоящий Гаршин, человек живого дела, человек горячей прак­тики.

— Однако, Анечка, какие же мы с вами умные раз­говоры ведем! — вдруг вскричал Гаршин. — Битый час толкуем о производстве, прямо как на производственном совещании.

Аня с досадой усмехнулась: ну вот, это тоже Виктор Гаршин. Подумать только, какое нарушение устоев — поговорил с женщиной всерьез!

— Как вам не стыдно, Виктор! Я же инженер, мне это гораздо интереснее, чем все другое, что вы можете мне сказать.

— Значит, плохи мои дела.

Он опять дурачился, но глаза были уже не ласковые, а упорные, тревожащие.

— У нас до жути много серьезных людей, Анечка. Они вас окружат со всех сторон, так что и смеяться забудете. Алеша Полозов — первый. Вот уж с ним вы наговоритесь о производстве, он, кроме турбин, ничего не видит. Котельников, главный конструктор турбин, — второй. Мужчина умный, строгий и до того сосредото­ченный, что у него в глазах вместо зрачков облопаченные диски. Вот вы увидите.