ла! — ты же понимаешь, как четко работать нужно! А мы настаиваем — именно за счет экономии! Ну, сегодня на собрании все и вылилось!
— Ну, и...
— Ну и победили! — воскликнула Клава и рассмеялась, видимо вспомнив что-то. — Ты бы поглядел на Саганского! Всыпали ему как следует, он погорячился, надулся, а ведь против коллектива не пойдешь? Да и ясно ведь, что стахановский план дает такие преимущества... В конце он вторично слово взял, даже покаялся: «Я не сразу оценил новаторскую инициативу Клавдии Васильевны»... «энтузиазм коллектива будет порукой тому, что наше сплошь стахановское предприятие»... ну и все как полагается!
— М-да... — пробормотал Григорий Петрович и закурил папиросу. Вот этого они и хотели — чтоб директор Немиров вышел, покаялся, сделал все «как полагается», а потом будут посмеиваться! Ну нет, я не Саганский, со мной так не выйдет!
— Фу! — отмахнулась Клава, разгоняя дым. — Опять ты куришь!
— Извини. — Он отвел руку с папиросой, хотел промолчать, но раздражение прорвалось злыми, путаными словами: — Конечно, ты торжествуешь... что ж, ведь не тебе потом отвечать! А только эта очередная шумиха... Не понимаю, почему возражал Саганский! Саганский должен был первым ухватиться! Он это любит... Стахановский план, сплошь стахановское предприятие, Красное знамя министерства... А все — парад! Никогда я не поверю, чтоб у вас все до единого рабочие давали стахановскую выработку!
— А я этого и не говорю, — тоже раздражаясь, сказала Клава. — Но три месяца назад рабочих, не выполняющих норму, было шестьдесят человек. В прошлом месяце их было двадцать три. Сегодня — девять.
Помолчав, она тихо закончила:
— А все остальное, что ты наговорил, — несправедливо и нехорошо. Ты просто завидуешь.
— Уж не Саганскому ли? — воскликнул Немиров. — Вот уж кому я завидую меньше всего, особенно сегодня! Вряд ли от вашей победы ему поздоровится!
Клава встала, красная от возмущения.
— Я вижу, вы все из одного теста — хозяйственники! Саганский — тот хоть прислушивается! А ты просто недооцениваешь вопросы экономики и планирования, это я тебе всегда говорила! И твое ничтожество Каширин... он тебе подходит, потому что он смотрит тебе в глаза и ни на какую инициативу неспособен! Вы все боитесь связаться с трудным планом, а в результате выезжаете на авральщине, на сверхурочных! Думаешь, не знаю!
— От кого же ты это знаешь? — уже не сдерживаясь, крикнул Немиров. — Уж не от своего ли Гаршина?
Он сразу пожалел об этих сорвавшихся с языка словах.
Клава грустно взглянула ему в лицо, повернулась и, уходя, плотно прикрыла за собою дверь.
Когда он нерешительно вошел за нею в спальню и попробовал заговорить, Клава утомленно сказала:
— Уже поздно, и я очень хочу спать.
Они редко ссорились, обоим было трудно засыпать не помирившись, но и делать первый шаг не хотелось.
Григорий Петрович только было собрался заговорить, когда Клава, решившись, сделала то же и миролюбиво спросила:
— А что у тебя?
Григорий Петрович вздрогнул, притворно зевнул и ответил как бы сквозь сон:
— У меня? Все в порядке.
Часть четвертая
1
Никто не провожал Немирова, когда он уезжал из Москвы после трех суматошных и тяжелых дней. Беседа с министром кончилась в начале десятого, после нее Григорию Петровичу не хотелось ни с кем встречаться. Он заехал в гостиницу, без охоты поужинал в ресторанном зале, где раздражало чужое веселье и танцующие пары, мелькавшие перед самым его носом. Поднялся к себе в номер, не зная, чем бы занять время. Как всегда, после большого душевного напряжения хотелось спать, но спать уже нельзя было. Он засунул в чемодан умывальные принадлежности, пижаму и книжки стихов, купленные для Клавы, — на этом закончились сборы. Когда он не торопясь приехал на вокзал, до отхода поезда оставалось тридцать пять минут.
Проводник международного вагона радушно приветствовал знакомого пассажира:
— Раненько сегодня...
— Домой тороплюсь, — пошутил Григорий Петрович, стараясь скрыть дурное настроение.
Московские приятели ждали его сегодня вечером, и теперь Немиров понимал, что поспешное бегство от них будет воспринято как результат неудачи у министра. Хуже всего, что они не ошибутся.
А впрочем, какая ж это неудача? Итог поездки более чем хорош! Решение о механизации заготовительных цехов состоится в этом месяце, все доказано и договорено. Вопросы снабжения режущими инструментами разрешены блестяще, указания даны, в Ленинграде останется только реализовать их. Наконец, новые станки...
Встреча с Волгиным в Москве произошла случайно, так же как она могла произойти в Ленинграде. Волгин сообщил, что «Горелов землю роет — не ради ли старого пристрастия к турбинщикам?» и новые станки будут сданы в самом начале июля.
«Как видите, что обещаем — делаем», — сказал Волгин.
Заслуги Немирова тут не было, участие Горелова в этом деле по-прежнему уязвляло, но тем не менее получение станков — крупное подспорье. И новость о станках естественно входит в общий хороший итог поездки.
Итак, все удалось, как было задумано, — нажать, добиться, приехать с блестящими результатами, еще раз поразить всех своей энергией и умением решать вопросы крупно, кардинально. Все вышло именно так. И если бы не эта последняя беседа с министром... ну зачем было поднимать разговор о «попытке подрыва авторитета», об «организованной проработке»? Все равно толку не вышло, а противный осадок остался.
Пассажиров в вагоне маловато. Хорошо бы остаться в купе одному, основательно выспаться, а завтра приехать на завод и так «завернуть» дело, чтобы все сразу почувствовали — хозяин!
Уют купе напомнил о Клаве. Немирову всегда казалось заманчивым поехать с нею вдвоем в Москву, они много раз уславливались об этом, но всякий раз что-нибудь мешало. А в этот раз они и расстались не помирившись. Когда он позвонил ей и сказал, что через час уезжает, Клава помолчала и суховато спросила: «Надолго?» А потом пожелала успеха. Ему показалось, что она сию минуту повесит трубку, он почти крикнул: «Клава!» Она спросила: «Что?» И они так и не сказали друг другу ничего, что покончило бы с нелепой вечерней ссорой. А сейчас ему томительно захотелось видеть Клаву. Вот бы она оказалась тут! Посадить бы ее в уголок дивана и смотреть, как она чуть покачивается в такт движению поезда.
Он оставил гореть одну настольную лампу, расстегнул пиджак, устроился поудобней и от нечего делать достал книжки стихов. Он любил слушать, как читает Клава, но сам не умел читать стихи и, стараясь отвлечься от назойливых мыслей, попробовал юношескую игру: раскрыть книгу и наугад ткнуть пальцем в какие-нибудь строки — что выпадет? Выпало:
Над улицей тихой,
Большой и безлюдной,
Вздымался рассвет
Государственных будней...
Строки ему понравились, но дальше стихотворение уводило в сторону от возникших у него мыслей, и он вернулся к понравившимся ему строкам. «Рассвет государственных будней...» Да, будни... Будни труднее бед. В беду — напряжение всех сил, упорство, в праздник — подъем духа, а тут — день за днем, одна забота погоняет другую, удача напоминает о том, что еще не достигнуто, — так вот и крутишься. И может быть, всего важнее не забывать, что будни — государственные, то есть не терять масштаба? Правильно, а вот попробуй-ка!
Он раскрыл еще одну книжку и снова ткнул пальцем — что выпадет? Попался какой-то пейзаж. Раскрыл в другом месте:
Мальчишка плачет, если он побит,
Он маленький, он слез еще не прячет,
Большой мужчина плачет от обид —
Не дай вам бог увидеть, как он плачет.
Стало страшно. Игра, чепуха, а сердце сжалось. Завод? Клава? Фу, какой вздор. Плакать — он еще, слава богу, не плакал никогда. А все дело в том, Григорий Петрович, что ты сам себя обманываешь, а тебя все-таки крепко щелкнули по носу!
Уже не загадывая, он перелистывал сборники, но навязчивые мысли лезли в голову, и перед глазами мельтешили, как бы впечатанные между стихотворными строками, слова, услышанные им сегодня:
«А вы попробуйте, отвлекитесь от амбиции и посмотрите на себя со стороны. Может, кое-что представится по-иному? Знаю я Диденко, слава богу, не первый год. Еще монтажником помню. Чтобы Диденко начал разводить склоку?.. подрывать ваш авторитет?.. Бросьте, Григорий Петрович. Ошибки надо исправлять, а нервы — лечить».
...Коси, коса, пока роса,
Роса долой — и мы домой…
Взгляд у министра был проницательный и холодный. Министр не терпел «психологии», это все знали, кто работал с ним. Пришел по делу — и говори о деле. Вот об инструментальной базе — это дело, инструмент действительно нужен; выхлопочем, обеспечим. Средства на механизацию заготовительных цехов подкинуть досрочно — тоже дело, поможем. А насчет амбиции, авторитета, взаимоотношений — об этом дома говорить надо, с женой, на досуге.
Ну, а если именно дома, с женой, об этом не заговоришь? Строки стихов вдруг пробились к его сознанию, он снова, как бы впервые, прочитал их и несколько раз повторил, плененный их звучной простотой:
В саду косил он под окном
Траву с росою белой...
Коси, коса, пока роса,
Роса долой — и мы домой.
Пахучий, мокрый от росы луг возник в памяти — луг из забытого раннего детства. Знобящий холодок утра, острый запах стебля, размятого на ладони, свист отцовской косы... Было это или не было? Он не помнил своего отца, не помнил своего детства до той поры, когда очутился в городе у дяди. Мать осталась в памяти лишь смутным воспоминанием. Сам по себе, вне обстановки родительского дома, помнился коврик с петушками над кроватью да еще подпрыгивающий на крашеном полу кубарь. И вот теперь этот луг и свист отцовской — не чьей-нибудь, а именно отцовской тонкой косы.