..
Он почувствовал себя обиженным, очень одиноким в этом пустом, сверкающем вагоне.
«Да что это я? Какая-то сиротская грусть напала!»
Григорий Петрович отложил книгу и хотел было выйти на перрон, на люди, но в эту минуту жизнь сама ворвалась в вагон. Мимо двери купе проплыли два чемодана на плече носильщика и третий — в руке, мелькнуло миловидное женское лицо под черной шляпкой, похожей на цилиндр, генеральские погоны, еще одна шляпка — зеленая, затем еще погоны, штатские пиджаки и шляпы, букеты цветов, коробка с тортом. Головка в цилиндре заглянула в купе Немирова, самоуверенный взгляд небрежно окинул раскрытый чемодан, самого Немирова и брошенные на диван книги.
— Да, но нижнее место занято!
Немиров подобрал ноги и подтянулся, стараясь незаметно изменить свою слишком домашнюю позу. Молодая женщина заметила это, еще раз изучающе оглядела его и спросила:
— Простите, вы не согласитесь уступить нижнее место генералу?
В тот же миг две руки взяли ее за плечи и вместо нее показался сам генерал:
— Ну что ты вздумала, Леля! Извините нас за шум, сосед, мы прямо с именин, можно сказать — с бала на корабль.
Из коридора прозвенел тот же голос:
— Как хочешь, милый. Но мы с Лёкой располагаемся вместе и будем болтать всю ночь!
— А я буду спать как сурок, — сказал генерал и отступил, пропуская носильщика с желтым чемоданом.
Затем вся компания повалила на перрон. Немиров вышел покурить у открытого окна и наблюдал, как толпа провожающих шумно прощалась с двумя молодыми женщинами. Генерал стоял чуть в стороне с провожавшим его полковником и слегка утомленно, но добродушно наблюдал веселую прощальную суету.
Поезд уже тронулся, когда генерал и его спутницы прошли мимо Немирова в соседнее купе.
— Ну, болтайте, сороки, а я пошел отдыхать, — сказал генерал и шагнул в купе к Немирову. Его широкое, простодушное лицо и крупная седая голова, венчающая большое, грузное тело, понравились Немирову.
— Если хотите, я буду спать наверху, — предложил Григорий Петрович. — Я старый физкультурник.
— А я тоже старый физкультурник, — сказал генерал и опустился в кресло напротив Немирова. — Что ж, давайте знакомиться.
Они назвались. Генерал слыхал о директоре Немирове и теперь удивился его молодости.
Проводник принес крепкого чая. Генерал вытащил из желтого чемодана флягу с коньяком и два вдвигающихся один в другой стаканчика. Чокнулись и выпили. Взрыв смеха донесся через стенку. Генерал прислушался и улыбнулся удивленно, как бы признаваясь в собственной странной слабости.
— Воевать не так устаешь, как в этих, знаете ли, развлечениях, — сказал он. — Прямо голова кругом. Вот взял с собой в Москву — проветриться. И, знаете, попал в переделку! А сегодня Леля именинница, так с утра праздновать начали. Еле-еле увез. Подругу прихватили с собой погостить, а то бы и не увезти. В общем, знаете, попал в женские ручки...
Он потеребил щеку и спросил:
— Женаты?
— Да. Но моя жена — почти товарищ по оружию. И Григорий Петрович начал рассказывать о Клаве. В середине рассказа вдруг вспомнил последнюю ссору и неласковый голос, каким она попрощалась с ним. Он вздохнул и подставил стаканчик.
— Давайте уж по второму — за наших жен.
Генерал охотно поддержал тост, потом задумчиво сказал:
— Да, жены... Моя первая жена была врачом. В войну— военным врачом. Погибла уже под конец, на Дунае. Потерял ее — думал, никогда не женюсь... А вот...
И, помолчав, пожал плечами.
Новый взрыв смеха раздался за стеною.
Генерал снова прислушался, и выражение нежности прошло по его лицу, а затем набежала какая-то тень.
— Товарищ по оружию, как вы сказали, это большое счастье, — проговорил он, видимо высказывая давнюю, хорошо продуманную мысль. — И пусть вас не пугает, что занята очень, что вам уделяет меньше времени, чем хотелось бы, что хозяйство не на высоте. Жена-товарищ... да вы, друг мой, сами не знаете, как это много!
Он залпом выпил полуостывший чай, потеребил щеку и начал расспрашивать собеседника о заводе. Видно было, что ему стыдно своей откровенности и хочется уйти от слишком интимной темы.
На первый общий вопрос генерала — как идут дела на заводе? — Григорий Петрович ответил обычными, ничего не говорящими словами:
— Крутимся помаленьку.
Но уже через минуту с увлечением рассказывал о своем заводе и старался проанализировать все то, что характерно для нынешнего дня советской промышленности.
— Я начал работать учеником, так что прошел все ступени... Промышленность меняла свое лицо у меня на глазах, и я менялся вместе с ней. Возьмите мой завод. Первоклассный завод! Но это уже вчерашний день нашей индустрии. Новые строятся по другому принципу. Завтрашний день индустрии — автоматические поточные линии, высокая совершенная техника, где рабочий — наладчик, оператор, техник-электрик в белом халате, обслуживающий зал машин. Как на электростанциях, видели? А роль директора — роль старшего, если хотите, наладчика, организатора высокоорганизованного образцового механизма.
— Вроде командира дивизии или корпуса, — сказал генерал. — Сложное техническое хозяйство, тысячи людей... Хотя, наверно, это формальное сходство?
— Пожалуй, нет. Суть та же, — сказал Немиров. — Но в армии проще, там строгая дисциплина естественнее и бесспорнее… А ведь руководить вообще нельзя, без дистанции.
Он поморщился, вспомнив недавнее собрание. Попробуй-ка руководить, когда массовое собрание критикует каждый твой шаг и всем до всего есть дело!
— Разве? — с сомнением сказал генерал. — По совести, я и в армии не сторонник этой самой дистанции. Конечно, от солдата до генерала — расстояние большое. Но, ей-богу, сила власти — малая сила перед силищей подлинного авторитета командира и общего сознания бойцов. А что такое авторитет? Тут много всего соединяется... но, как мне кажется, непременно — умение прислушиваться и к офицерам и к солдатам, ощущать их настроение, их волю...
— Все это так... — Немиров усмехнулся и махнул рукой. — Конечно, так и есть. Но у нас это все... В общем, иной раз, знаете, устаешь от критики и самокритики.
Они оба засмеялись. Генерал налил коньяку и поднял стаканчик.
— Что ж, выпьем за этот беспощадный закон нашего движения, — с улыбкой сказал он, — Любить критику, наверно, невозможно, но без нее мы, должно быть, чаще ломали бы себе головы. Верно?
— Выпьем за то, чтобы она была разумна, — пробурчал Немиров и опрокинул стаканчик. Он помрачнел, припомнив все обиды, перенесенные за последние дни, и разговор с министром, насмешливо отчитавшим его. Легко рассуждать генералу, ему бы в такой переплет попасть, что бы он тогда сказал?
— Переменим тему, а? — предложил он. — Я как раз весь в синяках от критики и самокритики, так что...
— Переменим! — охотно поддержал генерал и дружески положил руку на колено Немирова. — Синяки, бывает, саднят и чешутся, я знаю. А может, если отвлечься от обиды...
И, не докончив мысль, он спросил о рентабельности — много ли нового в жизнь завода внесла борьба за рентабельность.
Григорий Петрович обрадовался новой теме, — она была одним из его «коньков».
— Рентабельность — это переворот! — воскликнул он. — Я не буду вас утомлять подробностями, но это тот рычаг, которым можно и нужно перевернуть всю систему управления, добиться четкой, совершенной организации.
Он запнулся, потому что вдруг вспомнил, что на собрании кто-то с пылом требовал этой самой высокой организации. Ах да, Воробьев! И еще он говорил о новом стиле руководства. Второй раз при директоре Воробьев требовал этого нового стиля. Как он себе представляет его? Немиров хорошо знал, чего он сам добивается, говоря о высокой организации. Оперативность всех звеньев заводского механизма. Соответствие всей технической базы растущим производственным задачам. Слаженность работы кооперированных заводов, чтобы их взаимные обязательства выполнялись с предельной точностью. Вот это он и называл высокой организацией. А новый стиль — это что-то неясное. Беллетристика, разговорчики…
— А я ведь вам сейчас завидую, — сказал генерал, вздыхая. — Конечно, очень почетно стоять на страже своей родины. Я военной профессией не тягощусь. Вся жизнь ей отдана. А раз себя вложил — как не любить? Люблю. Но иногда задумаешься: не будь этих проклятых капиталистических блоков, военной опасности, необходимости держать военные силы наготове — кем бы я был? Вся страна строит, творит. А что бы мог делать я? Накопил организаторского опыта, умения руководить людьми — двинуть бы все это в созидательный труд!.. Ваше дело замечательно тем, что вы видите человека в его самом прекрасном проявлении — в труде, в делании, как говорил Горький.
— В делании? — повторил Немиров. Слово поразило его выразительностью.
— А вы в самом центре этого делания, — с живостью продолжал генерал. — То, что мы знаем теоретически, что ли, вы повседневно видите, ощупываете, направляете. Скажите, очень изменился рабочий класс за эти годы? Я имею в виду один из основных признаков коммунизма — ощутим ли уже процесс стирания граней между физическим и умственным трудом?
— Ощутим ли?.. — пробормотал Григорий Петрович. Он, конечно, не раз говорил об этом признаке коммунизма, говорил в речах, в докладах, так же как еще до войны рассказывал о нем своим слушателям в политшколах. Но сейчас он, пожалуй, впервые попытался определить, как же проявляется этот признак в хорошо знакомых ему передовых рабочих и в той общей массе их — коллективе, о котором он не раз говорил: «Моему народу только скажи», «с нашим народом все провернем!» Очень ли изменился рабочий класс за последние годы?
— Да вот вам примеры, — заговорил он, раздумывая вслух. — Выступал у нас на днях лекальщик Авдеев. Как лекальщик это новатор природный, я бы сказал — он просто не умеет работать механически. Цеховой технолог — его первый друг, и я уж не знаю, кто кого больше учит. А выступил он на собрании — честное слово, не всякий начальник цеха сумеет предъявить такой счет и заводу, и министерству, и ученым! Одной из целей моей поездки в Москву были его деловые предложения — очень своевременные, очень полезные! Или еще: есть у нас слесарь Воловик. Мне даже всыпали од