— На мемориальной доске будет выбита сегодняшняя дата. Да?
— Да.
Лестница, по которой она с отчаянием взбегала в ту ночь, оказалась совсем не такой, какой запомнилась. В стеклянный фонарь сверху падал веселый розовый свет, и чем выше они поднимались, тем сильнее и радостнее был этот свет.
— Аня!
Он поцеловал ее у двери с табличкой 38. Несколько лепестков мака упали на площадку.
— Пусть. Я бы набросал их по всему пути, если бы не боялся, что кто-нибудь другой наступит на них раньше тебя.
Они еще задержались у двери. Было так хорошо, что не хотелось ничего менять.
— Аня, совсем?
Он вынул из кармана маленький ключ.
— Открой.
Она всунула ключ в щель замка и открыла дверь. Когда она вынула его, Алексей вложил ключ в ее сумочку.
— Я заказал его для тебя.
Передняя и коридор тоже оказались совсем не такими, какими она увидела их в ту ночь. Она распахнула знакомую дверь, уже готовая к тому, что и комната будет совсем другой. Комната была другой. Мебель была та же, даже глобус по-прежнему голубел простором Тихого океана, но самый дух комнаты изменился — комната ждала ее, Аню. Слишком яркая лампочка укрылась матовым стеклянным шаром. Глобус перебрался на книжную полку, стол был накрыт белой скатертью, на скатерти расставлены неумело, но старательно все вкусные вещи, какие мог разыскать на прилавках мужской неопытный взгляд. Закатный луч преломлялся в стекле двух бокалов, стоявших рядком у бутылки шампанского, и в воде, предусмотрительно налитой в большую банку для цветов.
— Я очень боялся, что солнце уйдет до того, как я приведу тебя, — сказал Алексей, отгибая проволоку на горлышке бутылки. — Так было задумано, чтоб солнце. Я ужасно боялся, что ты опоздаешь... — И, после паузы: — Я боялся, что ты вдруг пожалеешь.
— Я никогда не пожалею!
Они помолчали, глядя друг на друга, потом он сказал со своей шутливой интонацией:
— Подводить итоги будем через двадцать пять лет, или когда там золотая свадьба, ты говорила? Если пробка не выстрелит в потолок, это будет с ее стороны безобразием.
Пробка выстрелила.
Пена на шампанском опадала, золотистые пузырьки резво бежали вверх.
Аня взяла бокал и потянулась чокнуться с Алексеем.
— Погоди, я должен сказать за что. За то, что ты меня научила понимать, что это должен быть праздник, и беречь его, и... ну, в общем, за тебя, Аня!
— За нас, Алеша.
— А я уже не отделяю. Они выпили до дна, стоя.
— Почему я должен сидеть где-то за тридевять земель от тебя? Я сяду рядом, можно? И ты должна есть, — это все куплено для тебя, я ужасно старался. Когда я пошел, я вдруг понял, что совсем не знаю, что ты любишь.
Ей хотелось сказать: тебя. Она не стыдилась сказать это, но она была так взволнована, что слова не выговаривались.
— Смотри, Аня, этот луч подбирается к тебе. Я так и представлял себе, что посажу тебя вот тут и солнце будет до тебя добираться.
Они не заметили, дотянулось ли солнце до опустевшего стула и как оно ушло из комнаты.
— Знаешь, Алеша, у меня такое чувство, будто нет ничего-ничего, кроме тебя, меня и этой комнаты.
— С тех пор как здесь водрузился этот твой шкаф, комната стала неузнаваемо солидной. Видно, что здесь живут почтенные супруги, верно?
Они потратили половину воскресного дня на то, чтобы перевезти Анины вещи и устроиться. Алексей отдавался этому делу со всем пылом, заботился о том, чтобы у Ани был свой рабочий стол и чтобы свет из окна падал правильно, мечтал обменять их комнаты на отдельную квартиру в новом доме... Аня беспечно улыбалась, ей казалось, что ничего не нужно и все удобно, раз Алексей тут, с нею.
— Знаешь, мне очень странно, что завтра утром я приду в цех — и те же люди, те же разговоры, все такое же, как всегда.
— А оно будет не такое. Мне сейчас кажется, что все мне будет легко, все будет удаваться.
— Алеша... говорят, самые сильные чувства проходят. Ты в это веришь?
— А, что они все понимают!
Она легко поверила, — ничего не понимают. Разве она сама понимала еще вчера, какою может быть любовь? И какою может быть настоящая близость, когда, как бы ни были различны два человека, мысли их текут вместе, сливаются, дополняют одна другую, и не вспомнить, кто о чем подумал первый и чья мысль стала общей?
Их речи были отрывисты, вольно перескакивали с одного на другое и все же связны, потому что охватывали весь мир их чувств и интересов. Вся их жизнь была тут, вместе с ними, все заботы, вне которых они себя не мыслили; только заботы стали прекрасны и легки оттого, что ощущались двоими и делились на двоих. И Аня порой сама заговаривала о том, что неделю назад хотела начисто забыть в день своего праздника, потому что все это было — Алексей, его жизнь, его усилия и мечты.
Приготавливая к утру свое рабочее платье, Аня задумалась над ним. За эти сутки так переменились ее отношения с Алексеем и она сама так переменилась, — как прийти к людям такой же, как всегда, входить в кабинет начальника цеха как чужая... как укрыть от людских глаз, что ты счастлива?
— А мы завтра же всем скажем, — поняв ее мысли, заявил Алексей.
Ее обрадовало это, но потом пришли сомнения — он начальник, они вместе работают...
— Неудобно будет?
— Неудобно только тем, у кого совесть нечиста.
В середине ночи им показалось, что они обязательно проспят.
— Давай совсем не спать.
— Давай.
Она проснулась как от толчка, — совсем не потому, что пора было вставать, нет, — во сне она все вспомнила и испугалась, что это только приснилось.
Это не приснилось. Ясный свет раннего, погожего утра вливался в комнату — в ее новую комнату, где ей жить и беречь свое счастье. Через час надо вставать к обычному трудовому дню, — только какой же обычный их первый общий день! Она осторожно повернула голову и увидела Алексея — спокойно спящего человека, слегка улыбающегося сжатыми губами. Она на миг прильнула щекой к его захолодевшему плечу и сразу отодвинулась, потому что ей захотелось разбудить его и жалко было прервать его сон.
17
Расчетную книжку, раскрытую на последнем платеже, Кешка положил на подушку, — пусть мать придет и сама увидит. Он ничего не скажет ей — вот еще, хвастать! — она и так поймет, что значит такая получка. У него раньше и половины не бывало!
Засунув в авоську чистое белье, туфли и на всякий случай теплый платок, он вприпрыжку спустился по лестнице, но во дворе подтянулся, расправил плечи и пошел неторопливо, слегка вразвалку, как ходят взрослые парни, которым наплевать на окружающих.
До двух оставалось около часу. Он зашел в магазин и купил барбарисок, одну заложил за щеку, остальные старательно завернул и спрятал в карман — к чаю, пусть увидит, как у него поставлено хозяйство. Пусть спросит ребят, кормил ли он их. Что они ему до смерти надоели, это другое дело. Вернется мать — он и смотреть на них не захочет. Дышать легче, когда подумаешь, что завтра уже не надо бежать в магазин, варить суп, чистить картошку, мыть посуду и отчитывать братишек то за одно, то за другое. Но сегодня обед готов, и неплохой обед: он бухнул в кастрюлю целый килограмм мяса и две связки корешков, — знай наших!
На площадке между двумя домами ребята играли в футбол. По-настоящему играли, честь честью. Парни в обеих командах были рослые, только один из нападающих у левых был маленький, но, видно, очень ловкий — ишь как здорово обводит!
Кешка растолкал мелкоту, теснившуюся по краю поля, и мигом оценил обстановку. Команда слева сильнее, у нее могучий вратарь. И нападение у них сильное. Кроме маленького, еще вон тот парень в голубой футболке...
Парень ударил так, что мяч чуть не прорвал сетку. Вот это удар! Пушечный удар!
Кешку пленил и удар и сам парень — видать, силен! — и его футболка, ярко-голубая, с белым воротником и шнуровкой на груди. А почему бы из следующей получки не купить себе такую же? Надо прицениться. Ботинки он купил, и как раз вовремя, старые уже и чинить не брались. Купил бутсы, — это, конечно, не ахти что, зато бутсы прочнее, и удобно играть в футбол. А к осени он купит настоящие ботинки, желтые, как у Аркадия. Очень свободно, пойдет и купит. Точно такие же. Хороший парень Аркадий! Силач, красавец. И бригадир толковый. Покрикивать любит, это уж ничего не скажешь. Николай Пакулин — тот поспокойней и повежливей. А чья возьмёт — еще видно будет! Как сказал вчера Аркадий? «Держись орлом, Кешка, первыми в цехе будем!» И очень свободно: подналяжем и выйдем на первое место. Навеки, что ли Пакулин первенство захватил? У него теперь и ребята похуже. Когда-то отмахивался, как от чумного, от Кешки Степанова, а теперь Сеньку взял... Ну какой толк может быть от Сеньки?
А здорово будет выйти на первое место...
Может статься, придет день, и Полозов скажет: а почему Иннокентия Степанова не выдвигают? Давайте-ка его бригадиром образцовой молодежной. Почему бы нет? Аркадий обещает к зиме на пятый разряд подтянуть. Он заявил: четвертого разряда у нас быть не должно, и без среднего образования тоже быть не должно. Вот насчет вечерней школы — это он зря. Опять сидеть за партой и бубнить всякую тощищу. В равнобедренном треугольнике биссектриса угла при вершине... пестики, тычинки... однодольные и двудольные... изложение-переложение о Муму и глухонемом Герасиме... Государство Урарту, Иван Калита, Пунические войны... Ой, скукота! Аркадий говорит: от этого никуда не уйдешь, Кеша, что нужно, то нужно, давай без лишних разговоров.
Забор, заклеенный афишами, привлек внимание Кешки. В Саду отдыха музыкальная комедия — бог с ней! Концерт лауреатов международного конкурса — бог с ним! «Таланты и поклонники» — бог с ними! Цирк — вот это да! Кио. Кио. Кио. Фамилия, что ли? Вот бы посмотреть, что это такое! А почему бы и не посмотреть? За квартиру он заплатил. За электричество тоже. Счетоводша из домоуправления сказала: молодец, Степанов, сразу видно — хозяин! Мать, наверное, растрогается и сама предложит: сходи в кино или в цирк. В кино денег не надо. В Дом культуры всегда можно проскользнуть