— Здравствуйте, Григорий Петрович. Отдыхаете? — спросил секретарь райкома Раскатов.
— Отдыхаю, Сергей Александрович, — со скрытым раздражением ответил Немиров, соображая, какая неприятность сейчас на него свалится. Не будет же Раскатов звонить по пустякам в воскресный вечер!
— «Ленправду» сегодня читали?
— Нет еще.
— Она у вас под рукой? Посмотрите третью полосу.
Сердце у Немирова екнуло. Держа телефонную трубку, он левой рукой развернул газету и напряженно-ищущим взглядом пробежал по заголовкам на третьей странице. «Забвение партийно-политической работы»... нет, не о нас, о пищевой фабрике. «Новые люди — старые нормы»... тоже не о нас. «Передовой стахановский цех»... нет, не о нас, не то... Хотя, постой-ка, знакомое имя... Так, так... На «Советском станкостроителе»... Горелов? Вот и фотография. Понятно!
Горелов был тот самый начальник турбинного цеха, которого Григорий Петрович, вопреки мнению Диденко и Раскатова, снял с работы, заменив Любимовым. Горелов оскорбился и подал заявление об уходе с завода, где проработал много лет. Раздраженный поднявшимися вокруг него спорами, Немиров отпустил его без сожалений. А тот — поди же знай! — развернулся на «Советском станкостроителе» и превратил свой цех в стахановский. И вот эти сегодняшние фрезерные станки, сданные нам досрочно... неужели они собирались в том самом цехе? И Горелов, сдавая их, думал, что турбинщики примут их и вспомнят о нем. Да, Горелов...
— Узнали? — коротко осведомился Раскатов.
— Узнал, Сергей Александрович. Если вы имеете в виду Горелова.
— Я имею в виду именно Горелова, — подтвердил Раскатов. — Способного инженера-новатора, выросшего на заводе. И мы его потеряли! Не только вы, но и мы все... Отчего? Оттого, что не простили ему ошибки, не помогли ему выправиться, не разглядели, как подойти к человеку!
— Оставить его в турбинном? — воскликнул Немиров. — Да это значило бы поощрять расхлябанность, старые взгляды, старые дурные привычки! Если бы я не подтянул людей...
— Кто говорит, что не надо было подтягивать! Для пользы дела можно и снимать людей, и понижать в должности, но разве это основной метод партийного воспитания работников? Разве этим пробуждают в человеке еще не раскрывшиеся силы?
— А может быть, я и научил его, этого Горелова? — перебил Немиров. — Получил урок — вот и старается.
— Учить-то учили, — сказал Раскатов, — а для завода потеряли... Кто знает, если б подошли к нему по-хозяйски, нашли ему работу по способностям... может, эта статья была бы написана про ваш завод? А то про вас что-то давно не пишут.
Немиров промолчал.
Некоторое время молчал и Раскатов, потом спросил мягче:
— Ну как, обращение получили?
Они поговорили о полученном обращении строителей. Раскатов обещал помочь всем, чем только сможет.
— А как думаете, Любимов... вытянет? — осторожно спросил он.
— Почему же нет? — откликнулся Немиров. — Поможем, так вытянет. Помогать любому нужно.
Они дружески распрощались:
— Желаю вам успеха, Григорий Петрович!
— Спасибо, Сергей Александрович!
И тогда Григорий Петрович зашагал по кабинету так быстро, будто спешил измерить его шагами по всем направлениям.
Новая мысль бередила душу, как заноза: о нас давно не пишут... обо мне давно не пишут... Да, да, да! Уже давно имя завода не появляется ни в сводках, ни в статьях. Ругать в печати такой славный завод никому не хочется, верят — выправится. Но и хвалить не за что, вот и молчат. А заводской народ, просматривая газеты, говорит с горечью: «Нас будто и на свете нет». Уральцы, наверно, удивляются: «Что ж это Немиров заглох? У нас гремел на всю страну, а там, видимо, не справился?..» И так будет, пока он не вырвется снова вперед, хотя бы с первой турбиной...
Он сам себя останавливал: спокойнее, товарищ Немиров, спокойнее! Ты поддаешься самолюбию. Раздраженное самолюбие — плохой советчик. Что, собственно, произошло? Ты действовал круто, потому что без этого не повернуть было завод к новым задачам. А с Гореловым, видимо, «перекрутил». Не ошибается тот, кто ничего не делает. Признаю, ошибся. И все-таки дело не в этом. Дело в первой турбине. Будет победа — и никто не вспомнит старой ошибки. Нужна победа. Не мне — заводу. Моя слава — слава завода. Для себя я, что ли, стараюсь? Нужна победа.
Он сел к столу и начал энергично, с нажимом выводя буквы и ломая карандаши, набрасывать жесткий, обстоятельный приказ об ускорении выпуска первой турбины.
Клава появилась в дверях:
— Гриша, чай пить!
Он отмахнулся:
— Погоди, погоди, Клавушка!
Ему не нужно было сверяться с бумагами для того, чтобы не забыть ни одной заготовки, ни одной детали, идущих в турбинный из других цехов. Все это он знал наизусть — разбуди ночью, и то не собьется. Он представлял себе, как завертятся начальники цехов, получив приказ, крепко сжимающий и без того напряженные сроки. Уже улыбаясь, он скорописью дописал последние пункты, собрал в кучу сломанные карандаши и позвонил Любимову.
— Алло! — певуче откликнулась Алла Глебовна.
В трубку ворвалась музыка. Красивый бас томительно жаловался.
Я грущу, если можешь по-нять
Мою душу, довер-чиво-неж-ну-ю...
— Георгия Семеновича! — не здороваясь, властно потребовал Немиров.
Сквозь музыку до него донесся вопрос Любимова: «Кто?» — и беспечный ответ Аллы Глебовны: «Не разобрала, незнакомый кто-то».
— Я слушаю, — раздался благодушный бас Любимова, сопровождаемый другим, поющим басом:
...по-пенять
На судь-бу мо-ю, страст-но-мя-теж-ную...
— Говорит Немиров. Остановите вашу музыку и слушайте внимательно.
Григорию Петровичу казалось, что он видит, как замахал рукою Любимов и как Алла Глебовна, с перепуганным лицом, бросилась к патефону.
Мне не спится в то-о-ске-е по-о но-о-чам...
Рыдающий голос оборвался на полуслове.
— Спаться вам теперь долго не будет, — сказал Немиров. — Завтра утром получите приказ. Выпуск первой турбины я решил значительно ускорить. Приказ окончательный и безоговорочный.
Часть вторая
1
Аня бежала к начальнику цеха в состоянии, когда не только не скрываешь своего возмущения, но и не хочешь скрывать. Никому до нее нет дела? Хорошо же! Она сама о себе напомнит!
В цехе начался тот самый «аврал — свистать всех наверх!», о котором говорил Гаршин. Все были заняты по горло, только Аня как бы выпала из общего напряженнейшего труда и очутилась в странном положении человека, который болтается в цехе сам по себе, что-то придумывая и пытаясь осуществить в одиночку. Никто от нее ничего не ждал и не требовал. Ни приказаний, ни средств ей не давали. О ней попросту забыли, а когда она пыталась о себе напомнить, отмахивались:
— Только не теперь, Анна Михайловна! Вот сдадим турбину, тогда займемся. А сейчас, сами видите...
Даже Алексей Полозов, на ходу выслушав Аню, помотал головой и пробормотал:
— Ох, Аня, погодите, сейчас не до того!
Единственное, чем она могла заниматься, — это обучением молодежи. Однако и тут не было удачи. Аня очень рассчитывала на собрание учеников, но часть мальчишек совсем не пришла, а те, что пришли, шумели, толкались и с любопытством наблюдали, надолго ли у Карцевой хватит терпения и что она сделает, когда терпение лопнет.
Николай Пакулин провел беседу даже лучше, чем ожидала Аня. Ей казалось, что его рассказ убедителен, доходит до сердца. Но когда все разошлись, Аня обнаружила на доске нарисованный мелом кукиш и не очень грамотную надпись: «Гогачками нас не сделаиш!» Она чуть не расплакалась от досады.
Только один человек интересовался Аней — Виктор Гаршин, но ее работа тут была ни при чем. Гаршин успевал забежать к ней между делами, пошутить, задать неизменный вопрос: «Как живется, как дышится?» — и взять с нее слово, что после сдачи турбины она будет с ним «кутить, страшно кутить, так, чтоб дым столбом!» Иногда, бросаясь в кресло в ее пустом техническом кабинете, Гаршин восклицал, зевая: «У вас как в раю: тишина, покой и шелест крыл!»
Ане хотелось послать к черту этот «рай», но она никогда не жаловалась Гаршину. Вот еще, признаться ему, что сделала глупость, и услышать в ответ: «Я же говорил вам, не поддавайтесь на удочку этому фантазеру Полозову!»
Ее терпение истощилось, когда она случайно узнала, что предстоит оперативное совещание в связи с приказом директора о новых сроках. На совещание приглашались все начальники участков и мастера, все инженеры... кроме Карцевой.
Так и примириться с этим? Ну, нет! Она побежала к начальнику цеха, решив прорваться к нему во что бы то ни стало. Ей как будто повезло — секретарши не было на месте. Аня уже взялась за ручку двери, когда до ее слуха донесся раздраженный голос Любимова:
— А я вам говорю, — занимайтесь своим делом! Если я найду нужным, я сам спрошу вашего совета.
Другой, еще более раздраженный голос ответил:
— Делать свое дело можно по-разному. Я не хочу штопать дыры, я хочу работать осмысленно.
Аня не знала, кто это, но ей хотелось крикнуть: и я!
Любимов сказал еще раздраженней:
— Идите и выполняйте то, что я приказал!
Дверь распахнулась, и мимо Ани, задев ее плечом и не заметив ее, прошел Алексей Полозов с бледным и злым лицом.
Понимая, что сейчас начальник цеха вряд ли захочет ее выслушать, Аня все-таки перешагнула порог кабинета.
Любимов недовольно покосился на вошедшую и вдруг, широко улыбнувшись, пошел ей навстречу:
— А-а, наконец-то пожаловали! Прошу, прошу!
Он усадил ее в кресло и сел в такое же кресло напротив нее, как бы подчеркивая этим, что разговор будет неофициальный, дружеский.
— Ну-с, как живется, как дышится?