Он открыл глаза, потому что самолет накренился и шум моторов стал громче и словно тревожней. Окно показалось ярко-голубым. Не окно, а небо за окном, небо без края, пронизанное солнечным светом. Земли будто и нет, только серебристое крыло торчит под углом. Но вот оно выпрямилось, внизу блеснула более темная голубизна залива в низких берегах, и вдруг на повороте — в вечной дымке от сотен заводских труб — Ленинград. Какой же он сверху четкий, улицы вытянуты будто по ниточке, а кварталы — ровные квадратики, как на макете архитектурного проекта. А вот и наш проспект, а массивные темные коробки — это же он, завод!
На аэродроме ждала Соня. Из любопытства прискакала встречать: почему это Николай Гаврилович возвращается раньше, да еще самолетом?
Но Диденко не удовлетворил ее любопытства, наоборот, сам всю дорогу расспрашивал, что на заводе, будто отсутствовал не два дня, а две недели. Впрочем, новости, конечно, были.
Коля Пакулин и Женя Никитин предложили комсомольские контрольные посты по краснознаменному заказу во всех цехах, — рассказывала Соня. — Хорошо, правда? Вчера уже начали... И еще вчера в турбинном опробовали станок Воловика — того самого, из-за которого такой шум поднялся! — и, представьте, ничего не вышло! Любимов говорит: этого и следовало ожидать!
— А ты не повторяй всего, что говорят, — с необычной для него резкостью оборвал Диденко. — Лучше запомни: завтра на восемь утра созывай партсекретарей цехов и после работы — партгрупоргов.
— Тоже завтра? — охнула Соня. — Это пока всех обзвонишь!..
— Обязательно завтра, Соня, и ни на день позже.
Не заходя в партком, Диденко подъехал к турбинному цеху и разыскал Воловика. Пригнувшись около облопаченного диска, Воловик медленно и осторожно спиливал с лопаток наросты металла. Диденко досадливо поморщился: кто это надумал, будто в насмешку, поставить изобретателя на следующий день после неудачи как раз на ту самую работу, которую он хотел, но не сумел механизировать?
Воловик заметил парторга, вывел руку из зазора между лопатками, спокойно поздоровался и сказал, не ожидая вопросов:
— Все правильно, Николай Гаврилович, вы не расстраивайтесь. Станок работать будет.
— Ну, если ты меня успокаиваешь, а не я тебя — значит, действительно все правильно, — улыбнулся Диденко. — Что делать собираешься?
— Вчера управление подвело, крутой наклон круга не получался, — объяснил Воловик, руками показывая, как именно должен наклоняться круг, — суппорт переделывать будем, есть одна идея. А у меня, кроме того, сомнение насчет самого круга: тот ли сплав? Посоветоваться надо... в лаборатории, что ли, испытать? После работы займемся.
— А пока — пилишь?
— А пока — пилю.
Диденко прошел в кабинет начальника цеха. Любимов торговался с кем-то по телефону насчет присылки слесарей на снятие навалов. Удивившись неожиданному возвращению парторга, начальник цеха наспех доругался по телефону и тотчас начал рассказывать, как обстоят дела с турбиной: ротор… диафрагмы... цилиндр… регулятор начали собирать... приступили к снятию навалов...
— Долго еще рукодельничать будете? — перебил Диденко.
Любимов развел руками:
— Рад бы не рукодельничать, да что поделаешь? Как раз вчера опробовали станочек Воловика. И что же? Провал! Конечно, идея хорошая. Будем продолжать опыты, но...
— Знаете что, Георгий Семенович? Кустарничество вы хотите ликвидировать кустарными же попытками. Может быть, привлечем лабораторию, представителей технического отдела, кого-либо из опытных механиков... и заставим их быстро и организованно решить все проблемы, связанные со станком Воловика? Это будет лучше, чем выпрашивать у дяди слесарей.
Он позвонил Ефиму Кузьмичу и, как только Ефим Кузьмич пришел, закрыл дверь на ключ:
— А теперь давайте поговорим напрямик.
Весть о возвращении Диденко дошла до директора в начале дня, и Немиров усмехнулся, узнав, что парторг сразу помчался в турбинный, — вот неспокойная душа, два дня не был, и уже боится — не завалился ли без него цех.
Вскоре позвонил сам Диденко:
— Приветствую, Григорий Петрович! Я тут поговорю с народом, а потом к вам, хорошо?
— Одно из двух, — сказал Немиров, — или ты в один день всего добился, или в один день понял, что ничего не добьешься.
— В Москве-то не добьешься? Конечно, помогли! И еще как помогли! — оживленно ответил Диденко. — Приду, все расскажу.
Но когда через час Немиров сам позвонил в турбинный цех, Любимов сквозь зубы ответил:
— Был и только что ушел, Григорий Петрович. Куда — не знаю.
Еще через полчаса Немиров, рассердившись, приказал секретарше разыскать парторга немедленно, где бы он ни был.
Секретарша позвонила Ефиму Кузьмичу, тот сказал, что Диденко где-то в цехе, а через минуту сообщил: нет, уже ушел, говорят, в фасоннолитейный.
Начальник фасоннолитейного сказал, что парторга не было, а потом поправился: оказывается, заходил, беседовал с комсомольцами из контрольного поста.
Немиров стоял рядом с секретаршей — найти хоть под землей! Телефонистка трезвонила по всем телефонам подряд, передавая секретарше сообщения заводских абонентов: недавно был, но ушел в термический... у начальника нет, в комсомольском бюро... только что ушел... в инструментальном, вызвал Фетисова и ходит с ним по аллее возле цеха взад и вперед...
Немиров уже хотел послать кого-нибудь на аллею, когда появился сияющий, оживленный и немного виноватый Диденко.
— Понимаешь, задержался, ты уж извини, Григорий Петрович, я не думал, что ты меня ждешь! — говорил он, проходя с директором в кабинет. — Я там Кузьмича с Любимовым подкрутил малость. Потом с Воловиком разобрался... А какое хорошее дело комсомольцы затеяли, а? Я кое с кем из этих контрольных постов побеседовал, золотые ребята, вцепятся — будь здоров, придется пошевеливаться!
Немиров ничего не знал о комсомольском начинании и, как показалось Диденко, не придал ему должного значения.
— Ты лучше расскажи, что в Москве и почему ты так неожиданно сорвался и прилетел?
— Даже не знаю, как сказать... Понял, что главная работа — тут, на заводе, и не надо терять ни одного часа. Что важнее поговорить на месте с заводами-поставщиками, поднять там людей, добиться, чтобы они захотели нам помочь... Григорий Петрович, дорогой, поедемте сейчас вместе к Саганскому и Волгину!
— Я и сам собирался, только тебя ждал, — недовольно сказал Немиров. — В общем, если сказать без обиняков, ничего добиться не удалось, да?
— Ну, как же ничего? Мне кажется — многого!
Он стал рассказывать, сбивчиво и нетерпеливо. Самым главным итогом поездки для него лично было то настроение уверенности и бодрости, какое у него создалось во время беседы в ЦК. Но как передать это настроение директору, который слушает скептически и все старается извлечь что-либо конкретное, вещественное?
— Значит, станки все-таки обещали поторопить?.. А когда? Что именно он сказал?
В середине разговора Диденко поглядел на часы, извинился и взялся за телефон. Нежно улыбнувшись гомону детских голосов, ворвавшихся в трубку, он попросил позвать Екатерину Игнатьевну.
— Катюша, это я! — закричал он, услыхав голос жены. Когда он звонил ей в школу, он всегда кричал: ему казалось, что иначе она и не услышит.
— Коля, ты? Откуда ты говоришь? — удивилась она. Чувствовалось, что она обрадовалась, хотя голос был не домашний, а тот, другой, каким она всегда говорила в школе.
— Что Гаврюшка? Здоров?
— Ну конечно, здоров и вчера разбил стекло на часах.
Чувствовалось, что она улыбается, — должно быть, вспомнила забавные подробности этого происшествия.
— Как Москва? — через минуту спрашивала она; гомон утих, и он понял, что ее семиклассники стоят рядом и прислушиваются. — Тут интересуются, видел ли ты стройку нового университета.
— Видел, Катюша. Съездил туда между делами, но не повезло: туман был. Задрал голову, до шестнадцатого этажа досчитал, а дальше не видно, — в облака ушел.
— В облака? — удивилась Катя и тут же начала пересказывать его слова тем, кто стоял рядом, но в телефонную трубку донеслось дребезжание звонка, и они наскоро простились, — Катя заспешила в класс.
Немиров слушал с улыбкой дружеского сочувствия: как это знакомо! Обрадовалась и побежала по своим делам...
— А теперь, Григорий Петрович, давай-ка поедем навестить твою жену! — сказал Диденко. — По дороге все и расскажу. Постановления постановлениями, а прежде всего — взаимное понимание, чтобы по охоте взялись...
— Но постановление все-таки обещали? — уже выходя к машине, спросил Немиров.
— Обещали, — неохотно ответил Диденко и, помолчав, сказал: — Нам надо здорово перестроиться, Григорий Петрович. До конца поверить в собственные силы. А то мы все на дядю надеемся!
Такая уж была у Диденко привычка: упрекая в чем-либо директора, он всегда говорил «мы».
Саганский принял их пышно. Все у него было представительно: громадный кабинет с массивной резной мебелью и коврами, строгая секретарша, коробка самых дорогих папирос на столе, — для гостей, так как сам Саганский курил только «Звёздочку», уверяя, что от других папирос на него нападает кашель.
Усадив гостей с радушием гостеприимного хозяина, он поболтал для начала о том о сем, но как только дошло до дела, начал плакаться:
— Можно подумать, что вы одни! А генераторный на меня, думаете, не жмет? И тоже Краснознаменкой козыряет! А метро не торопит? А станкостроительный, думаете, молчит?
Высказав все жалобы, он успокоился, сказал, что металлурги еще никого не подводили, и приказал секретарше вызвать ряд работников, в том числе Клаву. Пригласить своего секретаря парткома он забыл. Диденко напомнил ему об этом, и Саганский сказал:
— Ах да! И еще позовите Брянцева.
Клава вошла с папкой бумаг, мило поздоровалась, как с чужими, мимолетно улыбнулась шутке Саганского: «Вы, кажется, знакомы?»
Она почти не участвовала в разговоре, но когда нужно было, не открывая папки, по памяти давала точные, короткие справки. Немирова это немного задело: не слишком ли она скромна? Начальник планового отдела мог бы говорить авторитетней!