Один за другим входили в кабинет работники завода, Саганский представлял их «нашим заказчикам». Все были Немирову знакомы по рассказам Клавы. Она с такой любовью говорила о своих товарищах по работе, что на первых порах Немиров ревновал ее то к одному, то к другому. Теперь он присматривался к заочным знакомцам. Как, вот этот маленький, невзрачный человек и есть замечательный Егоров, главный инженер, о котором Клава отзывалась с восторгом? А сумрачный начальник мартенов с седеющей головой — это и есть Злобин, про которого Клава говорит, что он «чудесный парень»?
Впрочем, во время дальнейшей беседы Григорий Петрович начал соглашаться с Клавой: Злобин действительно оказался чудесным человеком: для него, видимо, не существовало ничего невозможного, лишь бы, как он выражался, «поднять народ». Егоров вел себя осторожно, на обещания скупился, выдвигал одно за другим возражения, затем сам подсказывал выход. Немиров скоро разобрался, что именно Егоров — главное лицо на заводе.
А что же Саганский? В среде директоров Саганский всегда говорил: «Я перевыполнил план», «Я даю скоростные плавки». Немиров посмеивался — хотел бы я видеть толстяка возле печи, как бы он «дал» плавку! Теперь Немиров понял: при всех своих смешных чертах Саганский — хороший организатор и умеет подобрать людей себе в помощь.
— Как тебе понравился их секретарь парткома? — спросил Диденко, когда они сели в машину.
Немиров ничего не мог сказать: не обратил внимания.
— Как же так? Это же мечта самолюбивого директора! — посмеиваясь, сказал Диденко. — Вот увидишь, Григорий Петрович, на перевыборах его прокатят с треском, если раньше не снимут! И вот тебе мое слово: Саганский сам, пользуясь тайной голосования, тихонько вычеркнет его фамилию. Вздохнет, но вычеркнет!
Ишь ты, «мечта самолюбивого директора»!.. Небось намекает Диденко? Что ж, скрывать нечего, иной раз хочется, чтобы парторг был не так напорист. Вот Диденко — люблю его, люблю и уважаю... но и раздражает он меня иногда, ох, как раздражает!..
— А жена твоя — молодец! — сказал Диденко. — Со своим мнением... Не то что наш Каширин.
Григорий Петрович удовлетворенно улыбнулся: на этот раз он не собирался отстаивать превосходство своего работника, хотя не совсем понял, из-за чего поспорила Клава с Саганским. Он прослушал начало, заговорившись с Егоровым, и услышал только, как Саганский недовольно оборвал:
— Бросьте, Клавдия Васильевна, это уж какие-то новости!
Немиров видел, как изменилась в лице Клава, как сдвинулись ее брови, образовав на лбу глубокую морщинку, — он хорошо знал эту упрямую морщинку.
— А по-моему, — твердо возразила Клава, — в планировании тоже должны быть, и обязательно будут, новости.
Диденко, конечно, со свойственной ему непосредственностью немедленно поддержал:
— А и верно! Почему экономист не может быть новатором?
Клава улыбнулась ему и уже добродушно сказала:
— Нет, правда же, планирование должно соответствовать...
Когда все поднялись и начали прощаться с «заказчиками», Диденко шутливо сказал Клаве:
— Так будем ждать, Клавдия Васильевна. Покажете пример?
Клава отшутилась:
— Чего уж на нас надеяться, у вас свой плановик есть!
Она проводила их до лестницы, постояла на площадке, пока они спускались, и помахала им рукой с той естественной простотой, с какой делала все.
По мере приближения к станкостроительному заводу настроение Немирова падало. Об этом заводе в последнее время много писали (а о нас не пишут!). Недавно была статья и самого директора завода Волгина (умная, ничего не скажешь, но не слишком ли он самоуверен?). После наблюдений, сделанных у Саганского, было очень интересно посмотреть, каков этот директор в работе. Только бы не вздумал вызывать Горелова или вести в цех дивиться на Горелова, да еще при Диденко!
Впечатление Волгин произвел на Немирова сразу, как только поднялся и пошел навстречу гостям по просторному, скупо меблированному светлой мебелью кабинету. Волгин был молод, — не старше, а может и моложе Немирова. Немирову случалось встречать его на совещаниях, но сейчас Волгин показался ему совсем другим, — хозяин!
— Прошу, — коротко пригласил Волгин, указывая на кресла возле письменного стола, сел и приготовился слушать, видимо не считая нужным посторонними разговорами рассеивать скованность первых минут.
Григорий Петрович решил, что разговор будет нелегким, но, когда он изложил суть дела, Волгин улыбнулся и сказал:
— Понятно. Краснознаменке мы и непосредственно помогаем: большинство станков для машиностроительного от нас идет. Тоже досрочно сдавали и сдаем. Но, видимо, придется и вам пойти навстречу. Сейчас уточним, что удастся сделать.
Он нажал кнопку звонка, вошла молодая, подтянутая секретарша, выслушала приказание, кого вызвать, и удалилась.
Секретарь парткома был назван первым, это Немиров отметил про себя. Он с интересом вгляделся, что за человек. Секретарь парткома был значительно старше директора, но весьма энергичен и ухватист — под стать Диденко. Волгин явно уважал его и во время беседы часто обращался к нему. Впрочем, беседой это было трудно назвать: Волгин коротко изложил просьбу «Красного турбостроителя» и свое мнение: надо помочь. Затем он по очереди выслушивал своих работников — их соображения и предложения. Иногда, выслушав, Волгин тут же диктовал секретарше пункт приказа — вопрос был исчерпан, к нему уже не возвращались.
Немиров уловил, что всем работникам завода это нравится (понравилось и Немирову) и что они с некоторой гордостью за своего директора поглядывают на гостей.
— Товарищ Горелов, — вызвал директор, бросив на Немирова быстрый взгляд.
Немиров только теперь узнал этого инженера, доставившего ему два года назад столько неприятностей. Немолодой и на вид угрюмый, из тех бирюков, с которыми Немиров терпеть не мог иметь дело, Горелов поднялся с места и сухо сказал, что задачу принимает. Затем он стал излагать свои соображения. Из них Немиров понял,что цех работает по часовому графику и новая задача потребует от руководства заново рассчитать и спланировать всю работу. В конце Горелов повторил, что коллектив цеха охотно поможет турбинщикам, и вдруг тихо сказал:
— А я тем более. Это же мой родной завод, где я с фабзавуча начал.
У Немирова горели щеки, когда он, по приглашению директора, пошел осмотреть производство. В механосборочном цехе у Горелова они задержались особенно долго, и Григорий Петрович наметанным глазом определил, что цех действительно очень продуманно и четко организован, введено много новшеств, благодаря которым вдвое сокращен цикл сборки станка. Что же это произошло с Гореловым? Легче ли здесь, или человек вырос, научился на прошлой ошибке?
Как будто отвечая на раздумья своего гостя, Волгин сказал:
— Начальникам цехов у нас дана большая самостоятельность. Хозрасчет полный. В мелочи не вмешиваюсь. Умный риск мы поощряем, а ошибки... если случаются ошибки, помогаем выправить, — и он снова бросил на Немирова быстрый взгляд.
В машине Диденко оживленно заговорил:
— До чего ж интересно со стороны приглядываться да прислушиваться, а? Я, знаешь, все время сравнивал — неплохой у нас завод, кое в чем они нам уступают, но и поучиться у них можно многому.
Немиров был благодарен ему за добрые слова, он сказал, приободрившись:
— Да, кое-что я себе на ус намотал.
И, чувствуя, что без этого разговора не обойтись, добавил:
— А Горелов здесь как будто на месте. Конечно, цех у него поменьше и попроще, станки идут большими сериями, так что можно использовать преимущества потока... К тому же завод однотипного производства...
— Я ведь не спорю, Григорий Петрович, — сказал Диденко. — Что уж так горячо доказывать?
5
В комнате было полутемно, настольная лампа освещала только часть стола и склоненную голову Карцевой. Аня разлиновывала лист ватмана, что-то шепотом подсчитывая. Она подняла голову и улыбнулась Полозову:
— Вы не торопитесь? Тогда погодите, а то я собьюсь. Алексей сел в уголок, в старое, но уютное кресло и сразу почувствовал себя до крайности утомленным тремя последними днями. Работа уже не радовала. Злили товарищи: одни будто и не избегали его, а в глаза не смотрели и разговаривали с холодком; другие проявляли обидную жалостливость. Любимов был подчеркнуто вежлив, к каждому своему приказанию добавлял: «Я вас прошу, Алексей Алексеевич», — но советоваться с Алексеем перестал совершенно и, по существу, отстранил его от руководства цехом. Попросив Алексея заняться Воловиком, он несколько раз спрашивал о результатах, а когда на испытании станка ничего не вышло, назидательно сказал: «Вот видите, Алексей Алексеевич. Хороши бы мы были, если бы на него рассчитывали!»
Алексей ждал возвращения Диденко. Но тут и случилось самое худшее. Узнав, что парторг у Любимова, Алексей заспешил туда, повторяя в уме все свои доводы. Дверь кабинета была заперта изнутри. «Там сейчас Диденко и Ефим Кузьмич, — сообщила секретарша. — Велено никого не пускать».
Промаявшись до конца рабочего дня, Полозов забрел в технический кабинет, потому что не знал, куда девать себя. Было очень кстати, что здесь полутемно и никого нет, что Аня работает и не задает вопросов. Он смотрел, как поблескивают в луче настольной лампы ее гладко зачесанные волосы, как уверенно управляются ее маленькие, крепкие руки с линейкой и пером. У нее было лицо, каких он еще не видел: нежное, строгое и почему-то очень трогательное, — так что у него вдруг защипало глаза от подступивших слез.
— Вы что? — спросила Аня, почувствовав его неотрывный взгляд.
— Ничего, Аня. Я ведь не мешаю вам? А мне приятно вот так, в потемках.
Она вгляделась в темноту, стараясь уловить выражение его лица.
— Алеша... вы и сейчас убеждены в том, что были правы?
— Да.
— И я тоже, — сказала она, задумчиво глядя в темноту, туда, где находился Полозов. — Я много думала. Все эти дни думаю. Мне очень нелегко разобраться, я еще слишком плохо знаю цех. Но Алеша, что вы думаете о Скворцове?