Он слегка прижал к себе ее руку, а она ласково улыбнулась и сказала, что тоже очень довольна, но при этом слегка отстранилась.
— Знаешь, чего я сегодня хотел больше всего? — спросил он, снова слегка прижимая к себе ее руку.
— Откуда же я могу знать?
— Чтобы ты меня поздравила.
— О-о! — протянула Ксана, еле заметно отстраняясь, затем просто объяснила: — Я бы позвонила, если бы знала, что тебя позовут, но ведь у вас был митинг.
Это она умела — самый волнующий разговор повернуть так, что он становился обыкновенным товарищеским разговором.
— А ты об этом подумала?
— Ну конечно. Как же не поздравить победителей!
— А-а! Тогда не поздно. Можешь послать приветственную телеграмму в адрес бригады и подписаться: «Депутат горсовета Белковская». Мы ее подошьем к делу. Вклеим в альбом.
Они шли по саду, расширенному в последние годы в честь победы. Молодые деревца торчали из снега и воды, растопырив черные, набухшие от влаги подстриженные ветви.
— Но ты же знаешь, Коля, что я очень рада за тебя. Ведь я потому и ждала...
Словно испугавшись собственных слов, она быстро свернула к рощице молодых березок.
— Это наш цех сажал, — сказала она. — Мы обязательно хотели березки. Говорили, они плохо приживаются, а ведь прижились! И как же они хороши тут!
Она сама была очень хороша в эту минуту среди тоненьких белых стволов — такая же стройненькая и юная, с очень светлым лицом и выражением хозяйского внимания к тому, что окружало ее.
— Какая ты сейчас! — воскликнул Николай и шагнул к ней. Трепетные, изумительные слова звучали в его душе, но как трудно было выговорить их! «Сейчас скажу... скажу...» — думал он, с радостным удивлением вглядываясь в ее изменившееся, смущенное и оттого еще более прекрасное лицо.
Но он так и не сказал ничего.
С громким смехом на дорожку выбежала крохотная девочка в красном капоре, с развевающимися светлыми кудрями. Видимо, от кого-то убегая, она быстро-быстро перебирала толстыми ножками в белых рейтузах и смеялась от удовольствия.
— Какая славная!.. — сказала Ксана и вдруг осеклась, даже побледнела: догоняя девочку, на дорожке появилась Лиза Баскакова. Лиза весело кричала:
— А вот я тебя догоню! А вот я тебя догоню!
С горделивой улыбкой матери, знающей, что ее ребенок хорош, она взглянула на Ксану, узнала ее и оживленно поздоровалась с нею, не обращая никакого внимания на Николая, — да и вряд ли она запомнила его в тот вечер, когда ворвалась к ним на кухню и, захлебываясь, кричала: «А мне куда ребенка девать? Душу свою куда девать?»
— Такая шалунья, прямо беда! — с восторженной улыбкой говорила она теперь, как бы приглашая Ксану восторгаться вместе с нею. — Конечно, мы ее балуем немножко. Так ведь она у нас одна...
Николай отвернулся.
— Как бы она на улицу не выбежала, — напряженным голосом сказала Ксана.
Баскакова побежала догонять девочку. Николай смотрел им вслед.
— Пойдем, Коля, — шепнула Ксана и сама взяла его под руку.
За молодыми березками все еще мелькал красный капор девочки и звенел ее смех. «Моя сестра… это моя сестра», — думал Николай, позволяя Ксане вести себя.
— Ты ее впервые видишь, Коля?
Услыхав голос Ксаны, он с нежной признательностью ощутил, что она, любимая, рядом и что она ведет его, вдруг ставшего беспомощным. Он стиснул ее руку и сказал:
— Да. И это... это очень трудно. Отец сегодня звонил мне. Поздравлял. А я... Понимаешь, хочу ответить, а горло сдавило.
Она не отстранилась на этот раз.
— Я понимаю. Трудно... Только я бы, наверно, поступила иначе. С самого начала. Впрочем, не знаю. Со стороны всегда кажется проще.
Он не знал, как объяснить eй все, что мучило его, и промолчал.
— А я своего отца и не помню. Я вот такая маленькая была, когда он умер. С семи лет в детском доме росла. Маму еще немножко помню, а отца нет. И, кажется, если бы мне сейчас сказали: «Жив твой отец», — я бы к нему бегом бежала хоть тысячу километров!
Николай еще крепче и нежнее сжал ее руку. Никогда он не задумывался, есть ли у Ксаны родители и где она росла, всегда она представлялась ему существом из своего, но все же какого-то самого светлого и высокого мира. А сейчас почувствовалась простой, понятной...
Но в это время Ксана задумчиво сказала:
— А ведь он хороший человек, твой отец.
И Николай весь сжался, будто его ударили.
Вот это и мучило его больше всего. На заводе хорошо знали и уважали Пакулина-старшего, хорошо знали и уважали Лизу Баскакову. Все уже привыкли к тому, что они муж и жена, дружная пара, и не понимали, как обижен и оскорблен Николай за мать, за себя, за брата, потому что он-то помнил другую дружную пакулинскую семью, и эту семью разрушила Лиза. Когда мать и оба мальчика поступили на завод, их жалели, а Пакулина-старшего и Лизу осуждали, но постепенно все забылось, а теперь братья Пакулины уже подросли и вышли в люди... Как будто в том дело, что они больше не нуждаются! Как будто он, Николай, ждал от отца денег или хозяйственной заботы, а не того огромного, радостного и неиспытанного, что несет с собою отец для подрастающего сына!
А Ксана, как и многие другие, считала Лизу передовой женщиной и хорошей подругой для Петра Пакулина, поэтому склонна была думать, что первая жена была отсталой женщиной, и, значит, как это ни печально для братьев Пакулиных, разрыв был естествен. Откуда ей знать, что мать совсем не такая, что даже Гусаков становится при ней кротким, что даже вещи вокруг нее выглядят иными, лучшими? Этого не видел, не понимал отец. И, должно быть, этого не разглядела, не поняла Ксана в тот воскресный день, когда зашла к ним и познакомилась с его матерью.
Сам страдая от возникшего чувства отчужденности, Николай сказал, что ему пора домой — готовиться к докладу в молодежном общежитии. Ему хотелось, чтобы Ксана удержала его каким-нибудь сердечным словом, но Ксана охотно подхватила товарищеский тон, и вот она уже исчезла в темной глубине парадного, а Николай остался один в самом смятенном состоянии духа. Неужели два часа назад все было так хорошо?
11
Над цехом нависла беда, перед которою потускнели все прежние. Испытания регулирующего устройства показали, что этот важнейший аппарат — органы чувств и мозг турбины, ее чуткий и распорядительный хозяин — работает неустойчиво и неточно откликается на показания.
Откуда произошла беда — допущен ли просчет в конструкторском бюро, или ошибка незаметно вползла в рабочие чертежи, или же в самом цехе по недосмотру пропустили брак, — это еще предстояло установить. Конструкторы и производственники набросились на разобранный аппарат, на расчеты, на чертежи, уже не думая, кому отвечать и кому краснеть, — лишь бы обнаружить ошибку.
В эти дни во всем громадном цехе царила тревога. Невелик был круг людей, непосредственно связанных с работами по регулятору, каждый участок решал свои задачи, требующие полного напряжения сил. Обычно казалось, что участки живут достаточно разобщенно. Но вот возникла беда — и веяние беды затронуло всех.
А срок сдачи первой турбины приближался, и никогда еще не было так страшно неотвратимое движение времени, — час за часом съедали день, и еще день, и еще день, а ошибка по-прежнему не была найдена.
Никому не доверяя, Любимов сам руководил проверкой всего аппарата. Тут в полной мере сказались и его превосходное знание всех механизмов турбины, и солидный опыт, и понимание всех особенностей производства. Но аппарат во всех его деталях был сработан на совесть, и Любимов был очень горд, когда смог уверенно заявить:
— Вина не наша!
Круг поисков все суживался и наконец замкнулся на конструкторском бюро. Именно там, в самой конструкции узла регулирования, в теоретических предпосылках или технических расчетах — где-то, в чем-то, то ли в принципиальной схеме, то ли в одной из многочисленных деталей — была допущена маленькая или большая, но ошибка.
Пока Котельников со своими конструкторами докапывался до этой ошибки, Любимов напористо подтягивал отстающие узлы и детали, чувствуя невольное облегчение от естественной, не по вине цеха возникшей отсрочки сдаточного испытания турбины.
Наступил период, когда, по выражению производственников, механики «сваливаются с машины», а на первый план выступают сборщики и испытатели.
По-прежнему, приходя на работу, рабочие косились на разобранный регулятор и спрашивали: «Ну что, не нашли?» Но жизнь цеха шла своим чередом, со своими треволнениями и радостями.
Удивительным событием была перемена, происшедшая с Торжуевым: со дня своего выздоровления он неизменно перевыполнял норму — иногда на восемьдесят процентов, иногда и вдвое. А с Белянкиным рассорился насмерть, так, что всем стало ясно: именно старик был заводилой прежней, торгашеской политики «тузов».
Воробьев как-то сказал: позорит Белянкин старую гвардию.
На него набросились все цеховые ветераны.
— Да разве мы его когда считали своим? — кричал Гусаков. — Про него, если хочешь знать, в самом «Кратком курсе» есть специальные слова на сто семьдесят второй странице, — я, брат, красным карандашом отчеркнул и приписал: «Белянкин!» В первую империалистическую из дамских сапожников на завод подался, чтоб от фронта спастись! А как он в тысяча девятьсот шестнадцатом году держался? Ежели забастовка, юлит туда-сюда, перед начальством выслуживается, но и против рабочего люда не попрет: страшно. У него отродясь совести не было!
— А после революции? — подхватила Катя Смолкина. — Укатил в деревню и отсиделся аж до самого нэпа, а в нэп вернулся и вот тут, где нынче пустырь, в собственной халупе мастерскую открыл. Сама к нему бегала простые туфли обращать в лакированные. А потом почуял, что поворот в другую сторону, и на завод, социальное положение исправлять.
— Это точно, — подтверждали другие. — У него и Торжуев начинал сапожным подмастерьем, из деревни был выписан!