Он с возмущением обернулся к Бабинкову:
— Вот ваше ПДБ спустило нам план. План старый, из расчета — четвертую турбину к концу декабря. А я сам должен крутиться и пересчитывать задания из расчета четыре турбины к октябрю. Разве это дело?
Раскатов заинтересовался:
— Значит, надо спланировать всю работу цеха с учетом обязательств?
— А как же! — откликнулся Николай. — И не только по цеху, а и по заводу. Мы сейчас жмем через комсомольские посты, да только мало этого! Как я могу дать программу, если мне заготовки подают по старому плану? Или взять инструмент, резцы. Ведь безобразное дело!
Он смолк, не решаясь высказать то, что просилось на язык. Но тут же упрекнул себя в трусости и решительно продолжал:
— Мы знаем, что тут присутствует товарищ из инструментального цеха. Говорят, они очень хорошо работают, передовая партийная организация. А мне кажется так: если бы они очень хорошо работали, мы бы это почувствовали. Тогда бы инструмент поступал бесперебойно!
И Николай пошел на место, смущенный и тем, что коротко, нескладно выступил, и тем, что ему дружно хлопали.
Фетисов громко сказал:
— Подкусил нас товарищ Пакулин! Крепко подкусил! Сегодня же передам инструментальщикам: это дело надо исправить!
Диденко хмурился: замечание Пакулина было верное, но пришлось некстати. Собрание гудело, на Фетисова поглядывали с усмешкой: мол, какой ты есть, мы не знаем, а по работе твоего цеха, как видишь, ничего хорошего сказать пока не можем!
Григорий Петрович, недовольно пожевывая губами, просматривал ворох записок. С той минуты, как он появился на собрании, в президиум одна за другой полетели записки, адресованные директору. В них упорно повторялись вопросы, связанные с досрочным выпуском турбин, и чаще других вопрос о введении единого планирования по обязательствам. Было и такое требование: «Григорий Петрович, ждем вашего слова по выступлениями Полозова и Воробьева, вам нужно высказаться».
Григорий Петрович задумчиво вгляделся в ряды знакомых лиц. Цвет турбинного цеха, лучшие люди самого решающего участка производства сидели перед ним возбужденные, требовательные, внимательные ко всякой свежей мысли, высказанной с трибуны или брошенной в зал в виде острой реплики с места. О чем только не говорилось тут: о работе комсомольской организации и о функциях мастеров, о руководстве райкома и о содружестве с учеными, о ремонте станков и о качестве пропагандистов, — и все было важно, необходимо, обо всем говорили и думали критически строго и заботливо. В этом широком круге забот занимал место и Любимов, начальник, от способностей, и качеств которого, конечно, многое зависело. «Очевидно, коммунисты во многом правы, но, дорогие друзья, дайте мне идеального начальника цеха, я его возьму! Да и у кого не бывает ошибок! Любимов — один из лучших, опытнейших инженеров. Нельзя давать его в обиду, для пользы дела нельзя! А при Раскатове и Диденко вдвойне нельзя: того и гляди припомнят этого несчастного Горелова!
Он сам себя остановил: мелочные мысли! И тут же понял, что нужно сказать сегодня коммунистам турбинного цеха, и сразу попросил слова.
— На чем сегодня проверяется боеспособность партийной организации цеха? — спросил он и сам же ответил: — На выполнении краснознаменного заказа! Значит, этой задаче должна быть подчинена вся работа цеховой партийной организации. Вся, целиком!
Николай Пакулин впервые слушал речь директора и впервые находился с ним на одном собрании, где оба были равны, как два члена одной великой организации.
Это равенство Николай живо почувствовал с первой минуты, когда директор пришел на собрание, простой, непринужденный, доступный, совсем другой человек, чем тот, каким он казался Николаю во время обходов цеха. Там он был начальник, чей приказ — закон. Здесь его могли свободно критиковать, поправлять, здесь он как бы отчитывался в своих действиях и намерениях. Но именно потому, что никакие официальные преграды сейчас не существовали, Николай с особой остротой понял, насколько выше и сильнее его Григорий Петрович Немиров — не властью, а кругозором, политическим опытом и пониманием, что и как делать. По напряженнейшему вниманию присутствующих Николай чувствовал, что таким воспринимают Немирова все коммунисты.
Григорий Петрович не задерживался на частных вопросах, но показал, как частные усилия, сбереженные минуты и часы, килограммы металла и киловатт-часы электроэнергии складываются в масштабе цеха и завода в месяцы трудового времени, в сотни тонн металла, в тысячи киловатт-часов, в миллионы рублей экономии. Он согласился с Катей Смолкиной: да, нынешние трудности цеха не от бедности, а от богатства, это пережитки минувшего этапа... И тут же раскрыл самую сущность нового этапа развития:
— Новые заводы, строящиеся в нашей стране, — взять хотя бы те, что заканчиваются в Краснознаменном районе, — это заводы крупносерийной продукции. Таков размах, такова потребность страны. Наш завод по типу всегда был заводом уникальных машин. А турбины нужны теперь десятками, и турбины небывало мощные, высокого и сверхвысокого давления. Мы должны на ходу перейти к их серийному выпуску. А серийный выпуск требует строгой ритмичности, железного графика и полной механизации всех операций. К этому мы идем, над этим сейчас работаем. Трудно? Да, трудно. Болезнь роста, как и всякая болезнь, вызывает лихорадку. Но мы должны преодолеть ее и, конечно, преодолеем!
Собрание проводило директора долгими рукоплесканиями.
Немиров уже сошел с трибуны, когда прозвучал умоляющий голос Кати Смолкиной:
— Уж до того хорошо сказал, Григорий Петрович, так скажи еще о Любимове и о планировании!
Немиров развел руками, улыбаясь: поздно, мол, да обо всем не скажешь зараз! Но секретарь райкома громко поддержал:
— Скажите, скажите, Григорий Петрович, раз народ просит!
Немиров неохотно вернулся к трибуне, подниматься на нее не стал, а только взялся за нее рукой и заговорил совсем другим, будничным и даже недовольным тоном:
— С планированием мы разберемся, как сделать, чтобы вам удобней было. Но ведь дело не в том, чтобы планы пересматривать, а в том, чтобы социалистическое соревнование охватило всех, до единого человека! Вот о чем думать нужно, товарищ Смолкина. Двадцать семь процентов нестахановцев — вот где ваша слабость, товарищи. Сделайте эту четверть рабочего коллектива стахановской — вот вам на четверть сокращенные сроки, вот вам реальные резервы сил!
Мысль была верна, ее восприняли с одобрением, но Григорий Петрович видел, что многие не удовлетворены. Однако никаких обещаний он давать не хотел и не считал возможным.
— Вы сегодня крепко покритиковали руководителей цеха, — продолжал он. — Я понимаю горячность собрания и считаю ее полезной. Товарищ Любимов, конечно, учтет критику. Но вряд ли стоит выискивать тут разные линии, из отдельных ошибок искусственно выводить принципиальные расхождения. Все мы большевики, всех объединяет одна цель — и Любимова, и Полозова, и Воробьева, и всех нас. К ней и пойдем, товарищи, плечом к плечу.
Раздались жидкие хлопки.
Возвращаясь на свое место, Григорий Петрович физически ощутил разлад с коллективом, недавно так горячо внимавшим его словам. Несколько человек подняли руку, требуя слова. Но Григорию Петровичу хотелось оставить последнее слово за собой. Демонстративно поглядев на часы, он объяснил председателю, что его ждут неотложные дела, попрощался с Раскатовым и пошел к выходу. Перед ним расступались почтительно, но холодно. «Напрасно, напрасно заступился за Любимова! — думал он, спускаясь в цех. — Конечно, Любимов неповоротлив насчет нового. Правильно определил Полозов этот его дух: «Как бы чего не вышло». Никакой особой линии у Любимова, конечно, нет, а вот гибкости не хватает».
Он прошелся по цеху, придирчиво отмечая неполадки и мысленно подбирая обидные слова, какие скажет завтра начальнику цеха.
А собрание шло к концу.
Николай Пакулин ожидал, что после такой жестокой критики оценка деятельности партийного бюро будет сурова, и заранее огорчался за Ефима Кузьмича.
Но целый хор голосов выкрикнул:
— Удовлетворительно!
Никому не хотелось зря хаять партбюро: сделано немало, сил не жалели, за прошлое — спасибо, да только сегодня нужно другое.
К началу выдвижения кандидатур установилась полнейшая тишина. В этой тишине Ефим Кузьмич первым поднялся с места и назвал кандидатуру Фетисова. Один за другим поднимались коммунисты:
— Клементьева Ефима Кузьмича!
— Анну Карцеву!
— Александра Воловика!
— Воробьева!
— Любимова Георгия Семеновича!
— Полозова!
— Никитина Евгения — от комсомола!
— Гаршина Виктора Павловича!
— Катю Смолкину!
Так как предстояло выбрать семь человек, раздались голоса:
— Достаточно! Закрыть список! Началось обсуждение кандидатур.
Фетисова попросили рассказать свою биографию. Биография была достойная: человек вырос на заводе и накопил немалый опыт партийной работы.
— Я впервые в турбинном цехе, — сказал Фетисов под конец. — И вижу: коллектив сильный, а положение в цехе трудное. Если, вы мне доверите, товарищи, я всеми силами постараюсь оправдать ваше доверие.
Он понравился коммунистам, но то один, то другой шепотом высказывал сомнение:
— Первый раз в цехе — и сразу руководить... Еще пока он ознакомится да поймет!
Ефим Кузьмич рассказал все хорошее, что знал о Фетисове. Потом слово взял Диденко:
— Будем говорить прямо, товарищи. Обстановка в цехе сложная, руководство не очень дружное, задачи перед цехом огромные. Рекомендуя на ваше усмотрение кандидатуру товарища Фетисова, партком рассчитывает, что Фетисов сумеет поднять партийную работу у вас в цехе, обеспечит партийный контроль над производством и внесет с собою свежую струю в вашу организацию.
Молча проголосовали: оставить кандидатуру в списке на тайное голосование.
Под рукоплескания прошли кандидатуры Клементьева, Карцевой, Воловика. Обсуждения не было, собрание дружно кричало: