А Воробьева я даже не спросил, есть ли у него семья... Ни о чем толком не расспросил, бубнил что-то элементарное. Не мог преодолеть досады? Нет, не то. Удивил он меня. Где мои глаза были раньше, что не заметил? И Ефим Кузьмич что-то невразумительное говорил про него, вроде и ничего парень, вроде и не очень хорош. Как это он не разобрался?..
Диденко снова и снова припоминал утренний разговор. Воробьев вошел застенчиво, с блокнотом в руке, — казалось, начнет записывать каждое слово, как школьник. Поначалу так и вышло: раскрыл наполовину исписанный блокнот и признался, что вчера же после собрания бегал советоваться с приятелями — цеховыми партсекретарями...
Как ни был раздражен Диденко, он одобрил парня: не знает, как справиться, так хоть не стыдится спрашивать.
— С кем советовался?
— С ребятами из второго механического и из цеха металлоконструкций.
— Секретари хорошие, — сказал Диденко, подумав про себя, что эти «ребята» работают на партийной работе по многу лет, так что Воробьеву с ними тягаться трудно. — Только ты учти, друг, цеха у них благополучные, налаженные, а у вас — обстановочка...
И вот тут-то Воробьев, отложив блокнот, поднял на Диденко ясные глаза и сказал:
— Так надо менять обстановку. Я думаю, с этого и начинать?
Блокнот остался лежать на столе, а Воробьев говорил свободно и мысли высказывал четкие, без обиняков. Он был не прочь прислушаться к советам Диденко, но Диденко уловил, что у парня обо всем есть свое мнение, иногда неожиданное.
— Ведь у нас что получилось? Три руководителя в цехе, — говорил Воробьев с усмешкой. — Любимов — тот вроде министра иностранных дел. Полозов для внутренних сношений. А где пожарная команда нужна, там Гаршин: спасай, братцы, горим! Грому на весь завод. Так ведь по крыловской басне выходит? Лебедь, рак да щука!
— Рак — это Любимов, что ли?
— Да нет, в жизни оно сложней, — ответил Воробьев. — Вот с турбинами. Копни Любимова поглубже — у него взгляд определенный: три турбины к октябрю, больше не выполнить. Но ему хвост прищемили, он согласился, что надо четыре, — против народа не попрешь. А выдюжить такое дело ему не под силу. И на это у него Полозов. Послушаешь — они не ладят. А вам каждый стахановец скажет: Любимов доволен, что у него замом Полозов, и без него не остался бы в цехе.
Диденко подскочил от удивления:
— Почему?!
— А потому что выгодно. Полозов нажимает, он парень горячий, ответственности не боится, лишь бы не мешали. Вытянет он четыре турбины досрочно — все равно Любимову честь и слава, он же начальник! Не вытянет — «Я же говорил!». А тут еще на Полозова свалить можно — суетился, мол, коллективное творчество развивал, а дело-то завалил!
Диденко с острым интересом ждал, какой же план действий наметил этот ухватистый парень. Критиковать-то проще...
Но и тут у Воробьева наметка была четкая — оргтехплан, расстановка сил коммунистов на главных направлениях, планирование всех четырех турбин сразу.
Диденко слушал его и думал: «Ничего не скажешь, стоящий парень, готовый партийный работник!» Но когда от главных задач партбюро перешли к самым простым делам, у Воробьева вдруг пропала решительность. Он боялся протоколов и вообще всего партийного хозяйства, сбор членских взносов приводил его в смятение, он робко выспрашивал, как вести ведомости, куда сдавать протоколы, и тщательно записывал каждое указание.
Взрыв смеха в зале вывел Диденко из задумчивости. Сразу и не понять было, что случилось на сцене, Аркадий сидел весь красный, Валя возмущенно выпрямилась.
— А как же еще? — оскорбленно спросила она.
— Ну, Валечка, я не могу учить девушку, как целовать любимого человека, — сказал режиссер. — Но так, как вы это делаете, можно целовать только свою тетю.
Студийцы, сидевшие в зале, снова засмеялись, и Диденко засмеялся. Аркадий сжал кулаки — вот-вот полезет в драку.
Но в эту минуту чья-то голова просунулась в дверь:
— Ребята, сейчас Воронцова выступать будет!
И все студийцы, сколько их было тут, помчались к выходу.
Когда Диденко вошел в переполненный главный зал, возле стола, покрытого красным сукном, стояла осанистая женщина в черном шелковом платье с ниткой ярких бус на шее. Лицо было красивое, красивей, чем в молодости, но чужое, совсем не Зинкино. Голос — тоже не Зинкин, а серьезный и в каждой интонации положительный. Говорила Воронцова негромко, но так отчетливо и умело, что каждое словечко долетало до последних скамеек:
— Трудно для актера, что один эпизод дробится иногда на пять-шесть киносъемок, а то и больше, а между съемками проходят недели! И каждый раз нужно возобновлять съемку в том же состоянии, в той же самой тональности. Вот недавно я снималась в таком эпизоде: я бегу по полю в деревню сообщить очень волнующую новость. Первая съемка была летом в поле. Я бегу, бегу... — она изобразила как она бежала запыхавшись, желая добежать раньше всех, и в ее мгновенно преобразившемся лице возродилась прежняя Зинка, отчаянная и порывистая заставская девчонка.
После ее выступления Диденко прошел на сцену, и Зина Воронцова вскрикнула, увидав его, широко развела руки и на глазах всего зала пошла к нему:
— Коля Диденко! Настоящий, всамделишный. Колька Диденок!
Обняла его, расцеловала, отстранилась, чтобы разглядеть его, снова поцеловала в обе щеки, потом вынула платочек и стерла с его щек следы губной помады.
— Диденок! — повторяла она, восторженно оглядываясь на окружающих, чтобы все оценили прелесть этой встречи давних друзей. — Ну, пойдем, побродим где-нибудь и поговорим, я же тебя тысячу лет не видела!
Они пошли по пустынным гостиным, — только кое-где в углах сидели парочки. Зина локтем подтолкнула Диденко:
— А этим и знатные люди неинтересны сегодня, и на меня им наплевать — играет, ну и пусть играет, да? И мы когда-то такими были... А как ты меня находишь? — требовательно спросила она.
Ей хотелось все осмотреть, она тянула его из комнаты в комнату и всем восторгалась:
— Хорошо здесь стало... А ты помнишь, как он строился, этот наш дворец? Воскресники, субботники, кирпичи таскали... а?
— А ты помнишь, как мы плясали на открытии?
— А помнишь, мы ставили инсценировку какую-то, и героя убивали, а я рыдала над трупом, а потом вскакивала с красным знаменем и произносила пламенную речь? А ты ведал осветительной частью и запустил такие световые эффекты, что я все время была то вся красная, то зеленая, то лиловая.
— И ты ужасно злилась, потому что считала, что лиловое тебе не к лицу!..
Выступления, видимо, кончились, в гостиные хлынула молодежь, и сразу потянуло холодом, — в зале открыли окна.
— Дует, — сказала Зина, поеживаясь. — Пойдем в уголок, я боюсь простудить горло…
— Ну, а теперь рассказывай, — сказал Диденко, усадив ее в сторонке, где не было сквозняка. — Как ты живешь? Работается хорошо?
— Всякое бывает: и хорошо и плохо, — с чувством ответила Зина и начала рассказывать, поглядывая на молодежь, которая усердно ходила мимо, чтобы рассмотреть актрису.
Диденко слушал, то и дело отвечая на поклоны. Вот прошел Николай Пакулин: с чего это он забрел к инструментальщикам, и почему один, и почему у него такой грустный вид? Вдали мелькнула Ксана Белковская с дважды лауреатом Петровым, — старательно занимает разговором почетного гостя. Прошел Евстигнеев с секретарем партбюро. А Фетисова нет? Фетисов!.. Диденко даже охнул от злости на самого себя — подвел человека, а сегодня и не вспомнил, не вызвал, не поговорил...
— Ты какой-то смутный, Диденок. Или мне кажется?
— Нет, Зина, не кажется. Ты извини.
— А что такое?
— Да, в общем, ничего особенного... Как бы тебе объяснить? Знаешь, в нашей работе…
— Да чего там «как бы объяснить»! — передразнила она, — Что я, партийной работы не понимаю? Ты со мной не шути: три состава — член партбюро, и секретарем была, еле отпросилась. И притом в театре, это гораздо сложней, чем на заводе. Творческий коллектив, самолюбия и все прочее. Так что можешь говорить без переводчика!
Он рассмеялся — и как-то сразу стало легче.
— Значит, ты знаешь, нам по штату положено замечать да выправлять чужие грехи. Ну, а когда сам?
Зина широко улыбнулась:
— Так мы ж не боги! Сверху или снизу — поправят!
— Вот именно, сверху и снизу, — проворчал Диденко. — Не знаю, может, это в вашем особо сложном творческом коллективе считается легким, когда и сверху и снизу...
14
История с автоматическим регулятором неожиданно разрослась в проблему, захватившую все помыслы директора. Немиров видел недоумение Диденко: директорское ли это дело? На то есть конструкторы, главный инженер, ученые консультанты... Да и ошибка ведь найдена?
Ошибка была найдена. Приехав прямо к Котельникову, профессор Карелин заперся с ним вдвоем и быстро развеял невольную обиду конструктора, заставил рассказать весь ход поисков, а затем пошел в цех. Работникам стенда понравилась дотошность ученого. Он всех расспрашивал, выслушивал любое мнение; потом, присев на корточки возле разобранного регулятора, стал разглядывать некоторые его детали. Старейшего мастера сборки Перфильева он попросил рассказать, какие приключались недоразумения с регуляторами. Перфильев старательно припомнил все, что случалось на его веку, и забрался было в такие давние времена, что профессор засмеялся:
— Ну, тогда!.. Мы-то с вами тогда уже были, а вот современного регулирования не было! Это давайте отставим.
Вернувшись в конструкторское бюро, профессор долго мыл руки, напомнив Котельникову врача перед операцией, и задумчиво сказал:
— Кажется мне, что дело в золотниках. Значения моим словам пока не придавайте. Это, если хотите, интуиция. Или первая рабочая гипотеза. Знаете: если сопоставить все истории, которые припомнил этот старикан... Впрочем, гадать не будем.
Назавтра он приехал с двумя своими аспирантами и подверг всю конструкцию и все расчеты анализу, в котором как будто и места не было первоначальной догадке. Конструкторы помогали чем могли, углубясь в сложнейшие теоретические дебри. Прошла неделя напряженного труда, и ошибка была найдена — неудачная конструкция «окон» золотника.