— Вы уже не монашка, о нет! — донесся до него голос Гаршина.
— Я и не была ею, только…
Он не расслышал, последних слов Клавы, но увидел ее мстительную, торжествующую улыбку, тоже совершенно незнакомую ему.
— Григорий Петрович, на ноги наступаете! — воскликнула Аня Карцева и вывела его из круга танцующих к тому месту, где стоял, отдыхая, Полозов. Она села, но Полозов потянул ее за руку:
— Не ленитесь, вы же обещали танцевать со мной, а убежали с директором.
Немиров остался один у стены и закурил, провожая глазами Клаву. Помнит ли она, что вокруг — люди, которые скоро заметят ее чрезмерное увлечение разговором с этим самоуверенным разлетаем? Помнит ли она, наконец, что у нее есть муж и что он тут, рядом, и все видит?
Клава ни о чем не помнила. Она слушала Гаршина — человека, которого когда-то любила со всей силой первой любви, человека, чьей женой обещала быть, наивно радуясь его покорности, его нежным уверениям, что она — его идеал, что он молится на нее... Правда обрушилась на нее случайно и внезапно — грубая правда о его второй, неизвестной ей жизни с непритязательными увлечениями, с какой-то скандальной связью в институте с женой профессора. Оскорбленная до глубины души, она отрезала все одним ударом. Рвала письма, уклонялась от встреч, велела матери не открывать Гаршину дверь. Тогда Гаршин подослал к ней общего приятеля с объяснениями: «Он любил и любит, а там — чисто мужское, сердце там не участвовало». Она выгнала и приятеля. Шли годы, жизнь брала свое, но оскорбление не забывалось. И вот он — перед ней, виноватый и снова влюбленный, уже не в идеал, а в живую женщину, любящую другого. Он не забыл — тем лучше. Он никого после нее не любил — тем лучше! Она упивалась своей женской победой.
И вдруг она увидела мужа. Его тяжелый взгляд неотступно следовал за ней.
— Я устала, — быстро сказала она, отстраняя Гаршина, подошла к мужу и села возле него — прямая, тоненькая, с бледными щеками. — Я устала, — повторила она и украдкой сжала его руку — теплое, родное прибежище. Ей очень хотелось ощутить ответное ласковое пожатие. Но Григорий Петрович понял ее движение по-иному — чувствует, что виновата, и хочет успокоить его.
— Пойди к маме и приляг, никто не заметит, — сказал он напряженным голосом и отвел руку.
Клава быстро глянула на него, поняла, что он хочет удалить ее, и оскорбленно отказалась.
Тут подошел Диденко, — а ну-ка, пойдемте, нечего рассиживаться, когда танцуют! — и Клава вскочила как ни в чем не бывало. Танцуя, она о чем-то весело, необычно оживленно болтала с Диденко, а Немиров неотрывно следил за нею, пугаясь оттого, что и она сама и его счастье показались ему непрочными, как никогда.
«Вы уже не монашка, о нет!» — звучало в его ушах.
Он припомнил день, когда Клава впервые надела это вечернее платье, — он назвал ее монашкой, а она вся зарделась и весь вечер была сама не своя. Так вот оно что!
На столе возле водогрея уже лежали на боку горы перевернутых тарелок. Елизавета Петровна только что взялась перетирать их, когда в кухню стремительно вошел Григорий Петрович и, схватив ее за локоть, требовательно спросил:
— Что у нее было с Гаршиным?
Елизавета Петровна выронила тарелку. Тарелка со звоном разбилась. Елизавета Петровна наклонилась было подобрать осколки, но Григорий Петрович с силой притянул ее к себе и повторил с гневной настойчивостью, какой она и не предполагала в нем:
— Что у нее было с Гаршиным?
Она возмущенно выпрямилась. Сквозь волнение подумала: «Вот он какой, недаром заводские говорят, что крут! Знала я, знала, что эта встреча до добра не доведет».
— Можете спросить ее сами, — сухо сказала она, высвобождая руку. — Ей нечего скрывать от вас, а я...
Она смолкла на полуслове, потому что в лице Немирова проступило такое страдание, что все ее раздражение улетучилось.
— Ничего особенного не было, — тихо сказала она и взялась перетирать тарелки. — Он ухаживал за нею перед войной. И вы сами видите, какой он. Я думаю, она увлекалась им. Он даже предложение делал. Только ведь он легкомысленный человек, она скоро поняла это...
— Она любила его, — упавшим голосом сказал Немиров.
— Это было очень давно, Гриша.
Елизавета Петровна редко называла его так, и от этого ласкового обращения он почувствовал, что неожиданное несчастье придвинулось вплотную.
Но Елизавета Петровна продолжала говорить, перетирая тарелки, и эти ее плавные движения и ровный голос действовали успокоительно:
— В жизни женщины бывают случаи, которых не стоит касаться. Она вас любит, Гриша. А это давно прошло. Ей было нелегко встретиться с ним сегодня. Но вы же видите, она не захотела испортить вечеринку, она думала о вас.
— Но вы! Вы! — с гневом вскричал Григорий Петрович.— Вы-то могли предупредить меня? На кой черт было звать его! Да я б его и на порог...
Елизавета Петровна гордо вскинула голову — движением, одинаково свойственным и матери и дочери:
— Это значило бы придавать значение тому, что значения не имеет.
Он ушел немного успокоенным — и правда, зачем придавать значение тому, что значения не имеет! Надо не обращать внимания, а потом спокойно посмеяться вместе с нею... Но в памяти вставал Гаршин таким, каким он был после пляски, с этим озорным чубом, падающим на разгоряченный лоб... вот он, человек, которого Клава по-настоящему любила!
В передней, привалившись к куче пальто, храпел Гусаков. Молодежь одевалась, собираясь уходить. Григорий Петрович хотел удержать их, но Пакулин объяснил, что Вале нездоровится и нужно проводить ее домой. Валя, такая веселая в начале вечера, в самом деле казалась больной.
В кабинете кружком сидело человек десять, играя в непонятную Немирову игру, — что-то передавали по рукам, что-то отгадывали. Верховодила там Катя Смолкина, покрикивая на тех, кто пытался плутовать. В другом кружке жена Диденко рассказывала какую-то историю. Ася смеялась громче всех, а Воловик дремал с открытыми глазами, сонно улыбаясь. В сторонке, прямо на ковре, сидели Полозов и Карцева, у них шел отдельный тихий разговор. Немиров подумал: «Вот и тут, наверное, любовь!» — и ужаснулся; поняв, кого он объединил этим словом.
В опустевшей столовой Клава снова учила Алексеева танцевать.
Гаршин сидел под открытой форточкой и жадно курил. Немиров видел, что он следит за каждым движением Клавы, и по особой живости и легкости движений Клавы понял, что она это знает.
«Не надо придавать значения», — повторил себе Немиров, направляясь к группке наиболее почтенных гостей, откуда доносился азартный голос Диденко:
— Конечно, наша эпоха — эпоха увеличения скоростей, давлений, напряжений, температур!
Котельников, размахивая рукой с зажатой папиросой и роняя пепел на колени, мечтательно говорил:
— А металл? Это ж такая температура, что металл светиться будет.
Григорий Петрович шутливо напомнил:
— А кто собирался штрафовать за деловые разговоры?
— Какие же это деловые? — удивился Диденко. — Это ж просто очень интересные вещи!
Григорий Петрович украдкой оглянулся на Клаву и подтянул кресло. Как он ни внушал себе, что ревновать пошло и следить за Клавой недостойно ни ее, ни его самого, он все же весь этот долгий вечер отмечал: вот она ушла в другую комнату, и почти сразу за нею пошел Гаршин, и они там чему-то смеются; вот она подошла и послушала, о чем говорят, и снова ушла туда, где остался Гаршин, медленно ступая и шелестя платьем... Какое у нее сегодня незнакомое, возбужденное и недоброе лицо!
Гости начали расходиться в третьем часу. Костя группами развозил их по домам, только Полозов с Карцевой и Воробьев с Груней решили пройтись пешком. Они вышли вчетвером, но ясно было, что за дверью Воробьев и Груня найдут предлог остаться вдвоем, тем более что Ефим Кузьмич уехал раньше, с помощью Кати Смолкиной растолкав и кое-как погрузив в машину Гусакова.
Когда Григорий Петрович отправил очередную партию гостей и вернулся наверх, в передней одевались Любимовы и Гаршин. Клава стояла в сторонке, принужденно улыбаясь. У нее был очень усталый вид.
Гаршин подошел к ней проститься, поцеловал ее руку и что-то быстро, настойчиво сказал, видимо даже не думая о том, что его могут услышать. Клава ответила одними губами, он снова что-то сказал, она отрицательно качнула головой и ушла, забыв попрощаться с Любимовыми.
— Ваша жена прелестна, — сказала Алла Глебовна.
— Я просто влюбился, — не моргнув глазом, сказал Гаршин и улыбнулся Немирову.
«Туман наводишь?» — со злостью подумал Григорий Петрович и самым приветливым образом пошел проводить гостей вниз. Машина еще не вернулась, они остановились в подъезде, в блеклом свете начинающегося утра.
— Чудесно отпраздновали! — с искусственным оживлением говорил Гаршин. — Теперь, Григорий Петрович, можете не беспокоиться, ка-ак навалимся на вторую турбину — вытянем еще быстрее!
— Ну вот, нашли когда о турбинах заговаривать! — усмехаясь, сказал Немиров. — Вы же мой гость, я вам обязан только приятное говорить! Что плясали здорово, что мой приказ ухаживать за нашими дамами выполняли старательно... что ж, за это хвалю! А уж если о делах... так эти слова «навалимся» да «вытянем» пора забыть! И вам, Виктор Павлович, особенно. На первой авралили — я еще стерпел, а на второй так же попробуете — голову сниму!
Клава лежала, на кровати, уткнув лицо в подушку. Туфли валялись на коврике, из-под длинной юбки свешивалась узкая ножка в прозрачном чулке.
— Ты что, Клава?
Ее спина вздрогнула под его ладонью, он услыхал всхлипывания.
— Клава, родная, я же ни в чем...
— Еще бы! — с негодованием вскричала она, повернув к нему заплаканное лицо. — Я не знаю, что ты думаешь и подозреваешь. Я бы не стала скрывать, если бы ты спросил. Но ходить весь вечер с таким видом... допрашивать маму... прислушиваться и приглядываться, как будто я... Разве ты не понимаешь, что я сама никогда, никогда не позволю себе ничего такого, что тебе неприятно!..