— Он ведь славный, — робко сказала Полина Степановна.
— Конечно, славный, — подхватил профессор, поднялся из-за стола и поцеловал жену в седые волосы. — Спасибо, хозяюшка. Мы пойдем в кабинет, поболтаем.
Ане очень хотелось сказать хозяйке на прощанье что-нибудь хорошее, но она ничего не могла придумать и обрадовалась, что Алексей говорит как раз то, что нужно, и что он сегодня добр даже к Гаршину.
— Это замечательно, что вы не отмахиваетесь запросто от человека, — сказал Алексей. — Мы часто и понимаем, да не умеем, вот и разбрасываемся людьми.
— Но раз вы поняли — значит, научитесь, — с улыбкой сказала Полина Степановна.
Аня и Алексей столкнулись в дверях кабинета, пока профессор пробирался к выключателю, чтобы зажечь свет. Их плечи на минуту соприкоснулись, и, прежде чем отодвинуться, Аня всем существом ощутила — он рядом.
14
Оттого, что она и он должны были вместе пойти на концерт, в ходе ее жизни ничего не изменилось. Утром она с такою же торопливостью собиралась на завод, в труде и заботах проходил день, набегали мелкие, будничные неприятности — то одна, то другая. Но отблеск праздничности ложился на все, что она делала.
С Полозовым она виделась ежедневно, часто по многу раз в день, и в то же время как бы не виделась совсем, потому что этот привычный, постоянно встречающийся ей Полозов был мало похож на того Алексея, который неуклюже сидел на краешке дивана и молча, смотрел на нее. Этот Полозов спорил с нею на бюро, проверял, как идут занятия по техническому минимуму, даже сердился на нее, когда она повесила плакат так, что он мешал работе кранов. Тот Алексей вел ее домой, осторожно выбирая дорогу, чтобы ей не было больно шагать по булыжникам, и у афиши Филармонии робко предложил ей пойти на концерт, а когда она сказала, что билеты, наверное, распроданы, почти сердито заявил, что это не ее забота. И тот Алексей явно не хотел вмешиваться в дела другого, потому что в цехе ни разу не заговорил с нею о концерте, а билеты появились у нее на столе в конверте без какой-нибудь записки — два билета на хоры.
Она понятия не имела о том, знает ли он ее адрес и где рассчитывает встретиться с нею перед концертом, но верила, что все сложится как нельзя лучше, так же как все ее дела в эти дни.
Самым трудным делом было устройство Кешки Степанова.
Она начала с бригады Пакулина. Николай замахал руками:
— Что вы, что вы, Анна Михайловна! Мы ж на общегородское первенство вытягиваем!
— Степанова только в наказание навязать можно, — усмехнулся Федя, — а мы, кажется, не заслужили.
Аня вдруг вспомнила рассказ Ефима Кузьмича: года четыре назад ученик Федька Слюсарев был застигнут на мостовом кране, под самой крышей, куда он полез ловить голубей, залетавших в разбитые окна, и он плакал, прижимая к себе голубя, засунутого под рубаху, и ни за что не хотел расстаться с ним, так что Ефим Кузьмич сжалился и позволил ему пристроить голубя в своей конторке до конца смены.
— Я не понимаю, ребята, ведь вы сами были когда-то не лучше Кешки, — возмущенно сказала Аня. — Разве можно так отмахиваться от парня?
— Ну, знаете, мы свое сделали, — недовольно буркнул Николай и отвернулся.
Аня ушла от него с чувством горечи — вот тебе и лучшая молодежная бригада!
С помощью Гусакова Аня начала атаку на Ефима Кузьмича, и старик, кряхтя, сдался. Утром в день концерта она сама провела Кешку под кумачовым плакатом: «Храните честь стахановского участка! Давайте продукцию только отличного качества!» Кумач отбросил на побледневшие щеки Кешки розовый отсвет.
— Одумался? — сурово спросил Ефим Кузьмич. — Хорошо. Поставлю тебя на обдирку. Оправдаешь себя — в бригаду включу. В лучшую. Понял? А теперь пойдем.
Кто-то бросил им вслед:
— Опять нам Кешку навязали!
Работница, которую недавно подшибло автокаром, всплеснула руками:
— Что ты скажешь! Снова тут как тут!
Кешка втянул голову в плечи и молчал, хотя ему очень хотелось огрызнуться.
В конце дня Аня как бы невзначай прошла по четвертому участку. Среди станков, украшенных красными стахановскими флажками, станок Кешки выделялся тем, что на нем не было флажка, и тем, что он не работал. Возле Кешки стоял Ефим Кузьмич, насупив брови. У Ани сердце екнуло при мысли, что Кешка сломал станок. Но она тут же увидела, что станок не сломан, а Кешка, под руководством мастера, чистит его и приводит в тот щегольской вид, который, по словам Ефима Кузьмича, «сам не допустит плохой работы».
Аня издали вгляделась в лицо Кешки, — оно выражало старание и упрямую решимость со всем справиться.
Это последнее впечатление дополняло ее радость, когда она спешила домой. Она ждала, что вот-вот придет Алексей, но вместо него появилась Алла Глебовна:
— Вас из цеха разыскивают. Может, сказать, что вас нет дома?
— Нет, нет, что вы! — почти закричала Аня. В трубке прозвучал знакомый голос:
— Это я. И не из цеха, а из автомата возле вашего дома. Спускайтесь, если готовы, я вас жду внизу.
Аня ответила как можно более деловито:
— Хорошо. Сейчас приду.
— В кои-то веки выбрались домой пораньше, и то помешали, — посочувствовала Алла Глебовна. — Надеюсь, ничего неприятного?
— Кажется, нет, — сказала Аня и уже на лестнице рассмеялась.
Алексей стоял у парадной.
— Отчего вы не поднялись ко мне?
— Не хотел встретиться с вами на глазах у вашей Глебовны, Игоревны или как ее там. Я так и представлял себе, что вы выбежите вот такая. Ну, здравствуйте.
А он был совсем не такой, каким представляла его себе Аня, сбегая по лестнице. Не было ни застенчивой неуклюжести, которая показалась ей такой милой в прошлое воскресенье, ни обычной суховатой сдержанности, под которой чувствовался привычно обуздываемый нетерпеливый характер. Алексей будто раскрылся ей навстречу. Так бывает, когда после долгой зимы распахнешь окно, — все вокруг сразу станет неузнаваемым, полным света и воздуха, и руки раздвигают как можно шире оконные створки, чтобы впустить побольше солнца и ветра. В его простом обращении к ней маленькое и забавное «ну» звучало как вздох облегчения, как слово «дождался».
Казалось, он сейчас же, немедленно скажет ей то, на что еще трудно ответить. И Аня, скрывая смущение, торопливо заговорила о самой простой и объяснимой радости этого дня — своей удаче с Кешкой. Он выслушал и сказал: — Ну и бог с ним.
Через минуту, идя рядом с нею к автобусу, он попросил:
— Лучше уж расскажите мне что-нибудь об этих двух симфониях.
Рассказать словами музыку? Объяснить ее? Иногда в программе давалось краткое изложение темы и содержания какой-либо симфонии, но Аня ловила себя на том, что изложение мешает ей. Она знала, что в Четвертой симфонии Чайковского проходит мелодия русской песни «Во поле березонька стояла», что в Седьмой Шостаковича повторяющаяся тупая, деревянная мелодия выражает поступь фашистских армий, что тема Девятой Бетховена — «через страдание к радости». Но она знала и то, что важнее просто хорошо слушать — музыка все скажет сама. Слушая, каждый воспринимает ее по-своему и даже одну и ту же вещь — каждый раз по-новому. Но ведь и природу каждый видит и чувствует по-иному, и в разное время шум моря или гудение ветра пробуждают то тихое раздумье, то порыв к новому, то грусть, то веселый подъем духа. Знатоки музыки следят, наверное, за развитием мелодических тем, за мастерством инструментовки, за тем, как разные голоса, сочетаясь, создают сложное целое, что, кажется, называется контрапунктом. Аня принадлежала к числу людей, принимающих и природу и музыку без раздумий, одним сердцем.
— Объяснить я не умею, да и не нужно, — сказала она. — Постарайтесь забыть все, закройте глаза и слушайте. Музыка вас сама настроит и сама вернет к каким-то вашим мыслям и чувствам, что-то вам расскажет, в чем-то убедит. Вот это и будет ее содержание.
— Это, кажется, идеалистическое, даже субъективно-идеалистическое толкование музыки, — шутливо определил Алексей. — Но я попробую. А если она мне и вам скажет разные вещи?
— А вдруг она скажет обоим то же самое?
— Так как мы не идеалисты, Аня, она обязана сказать обоим то же самое. И я этого очень хочу... А вы?
— Смотря что, — уклончиво ответила она, но глаза ее сказали: «И я».
После этого полушутливого, важного для обоих разговора они стояли рядышком в автобусе, и обоим не хотелось кончать молчаливое путешествие. Но в узкой раздевалке у входа на хоры Аню захватило настроение взволнованного ожидания, какое всегда чувствуется в Филармонии перед особенно хорошим концертом.
— Мое любимое место! — воскликнула Аня: их места оказались между пятой и четвертой колонной. Она покосилась на своего спутника и с удивлением поняла, что ей совершенно неважно, полюбит Алексей музыку или не полюбит, поймет или не поймет. Если это не его область, пусть не поймет и не почувствует, пусть думает во время концерта не о музыке, а о ней, об Ане. И пусть останется самим собой. Какой он есть, таким пусть и будет!
А Полозов с любопытством оглядывал зал — весь белый, окруженный сияющими колоннами, за которыми по широким проходам прогуливаются сотни людей. Восемь огромных люстр заливали зал ярким светом, свет дробился в хрустальных подвесках, вспыхивал над сценой в серебристых трубках органа. Сверкающая белизна благородно сочеталась с красным бархатом кресел и диванов. Все люди казались нарядными и красивыми.
Алексей украдкой взглянул на Аню — оживление очень шло ей, яркий свет люстр отражался в ее глазах. Но близость, возникшая в начале их встречи, исчезла. Здесь у нее свой мир, непонятный ему. Здесь она что-то вспоминает, переживает, в чем-то убеждается. С кем и когда она тут бывала? С кем связана для нее музыка, которую надо слушать, закрыв глаза и все отбросив? Все — значит и его, Алексея, тоже. Почему он самонадеянно решил, что вечер у профессора запомнился ей так же, как ему? Всю неделю она ни разу не заговорила с ним, не сделала ни одной попытки повидаться с ни