Скок и Лена возвращались с выработок вместе, но друг с другом они не общались. Хотя Скок и пытался разговорить девушку, та шла, ни на что не обращая внимания. Вела она себя словно замороженная. Не смотрела по сторонам, не откликалась на речи Скока. Брела по пыльной дороге с покорностью обреченной. Скок не мог понять, что с ней происходит. Потеряла невинность… Делов-то! Она же не ребенок! Никто ее не заставлял.
Однако, как Скок ни пытался оправдать перед самим собой собственные действия, на душе лежала холодная, скользкая жаба. Он искоса поглядывал на Лену, лицо которой сделалось столь каменным, что стало напоминать лицо скульптуры из композиции Веры Мухиной «Рабочий и колхозница».
Они залезли в почти пустой автобус. Лена устроилась у окна, а Скок сел рядом.
– Леночка… – начал канючить Юра. – Ну, Леночка…
Девушка не отвечала.
И сколько он ни пытался завязать с ней разговор или хотя бы заставить взглянуть на себя, ничего не получалось. Лена упорно смотрела в другую сторону.
Приехали в город. Лена, все с тем же каменным лицом, зашагала вперед, а Скок крутился рядом. Он то забегал вперед, стараясь взглянуть в лицо девушке, то отставал, точно набирая сил для новой попытки. Все было тщетно. Его полностью игнорировали. И только когда парочка подошла к двери подъезда, в котором жила Лена, она вдруг повернулась к нему и вымолвила:
– Подлец!
Скок стоял как оплеванный.
Подлец так подлец, решил он в конце концов. С горя сильно захотелось есть. Забыв, что при нем, в сумке, имеются недоеденные колбаса и сыр, Скок зашел в первую попавшуюся столовую, купил три рубленых шницеля, кусок хлеба и бутылку кефира и уселся на скамейку в маленьком пыльном сквере. Он жевал холодный, чрезмерно начиненный луком шницель и размышлял.
Удовольствие, полученное от секса, давным-давно испарилось, осталось только недоумение. Скок никак не мог понять: с чего бы вдруг отношение Лены к нему столь резко изменилось? Неужели, собираясь с ним за город, она не предполагала, что может произойти? В это невозможно поверить! Почему, собственно, он подлец? С чего бы его обозвали подобным словом? А если у него в отношении девушки серьезные намерения? Если он жениться на ней хочет? Нет, дорогие товарищи. Так дело не пойдет. Не такая уж он и скотина. Он может прямо сейчас пойти к ней и сделать предложение. Как это там происходит?.. Упасть к ногам и попросить осчастливить его…
Скок неожиданно для себя рассмеялся, отчего поперхнулся кефиром. Фонтан брызг вырвался из его рта. Он отшвырнул недоеденный шницель и встал. Хватит об этой дуре! Никогда раньше он не анализировал собственные поступки. Случилось и случилось. И нечего размышлять над этим. Однако мысли о Лене никак не желали покидать его голову.
На следующий день, отработав смену, он помчался в библиотеку. Лены на месте не оказалось. Он захотел узнать, почему девушка отсутствует.
– Взяла отгул.
– С какой целью?
– Кажется, провожает родителей, уезжающих куда-то на Украину.
– А завтра?
– Должна быть.
Женщина, сообщившая Скоку о пертурбациях с Леной, та самая сладкая дама, встретившая его в первое посещение библиотеки, смотрела на Скока с благожелательным интересом.
– Завтра приходите, молодой человек, – посоветовала она.
Скок так и сделал. Лену он увидел еще издали. Она о чем-то разговаривала с юношей студенческого вида и на Юру даже не взглянула, хотя, несомненно, его заметила.
– Девушка, можно вас? – Скок поманил Лену рукой.
Она подошла, взглянула на него, но лучше бы и не смотрела. Лицо ее сделалось точно таким, каким Скок видел его после событий на выработках.
– Что вы хотели? – вежливо спросила она.
– Лена… Ты чего?..
– Я не совсем понимаю вас.
– Кончай дурить!
– Так что вас интересует?
– Ты!
– Не понимаю…
– Ну, Лена!..
Еще пару минут разговор продолжался в подобном духе. Скок просил, умолял, требовал, но все было тщетно. Девушка взирала на него как на пустое место. В глазах ее не было заметно даже намека на симпатию, только полнейшее равнодушие. Наконец она произнесла:
– Я вижу, вы сами не знаете, чего хотите.
Эта фраза оказалась последней каплей, переполнившей чашу терпения Скока. Он в сердцах плюнул на пол, вызвав изумление немногочисленных посетителей читального зала, и бросился вон.
– Да знаю, знаю я… – бормотал он себе под нос, слоняясь по улицам и не представляя, куда податься.
С горя он направился в пивную, принял на грудь две кружки теплого пива и сто пятьдесят граммов водки, там же познакомился с какой-то полупьяной шалавой и вызвался ее проводить. Дорогой Скок купил еще бутылку «Московской». Дальше все было как в тумане. Шалава, которая назвалась Анжелой, притащила его к себе домой, в какой-то барак или щитовой дом на краю города. Тут же появились алчущие рожи. Возлияния начались в комнате Анжелы, где кроме нее проживали парализованная старуха и непрерывно оравший грудной ребенок. С бутылкой водки было быстро покончено. Какой-то шустрый парнишка побежал в магазин за портвейном. Шалавистая Анжела тем временем отключилась и уснула прямо на замызганном полу, под вопли малютки, но пьянка продолжилась за бараком на пустыре возле голубятни. Вначале все любили друг друга, потом пошел «базар за зону» и начались разборки. Скок кого-то бил, и его били… А дальше в памяти следовали одни провалы.
Он очнулся от холода и кое-как разлепил глаза. Начинало светать. Серенькие небеса повисли, казалось, над самой головой и жутко давили на нее. Закапал дождик. Скок сел и огляделся. Оказывается, он ночевал тут же, на улице, неподалеку от голубятни. Карманы были вывернуты, ключи и пропуск на завод валялись рядом на земле. Скок подобрал их и встал на ноги. Все тело разламывалось. Голова гудела. Во рту царила великая сушь. Он, покачиваясь, постоял некоторое время, потом поплелся прочь.
Добрался Скок до общаги в тот час, когда народ уже спешил на смену.
«На работу нужно, – заскреблось в почти погасшем сознании. – Не пойду! Черт с ней, с работой. Пусть знает!»
Кто должен знать о его непотребном поведении, он даже самому себе не сообщил. Однако и так все было ясно.
Скок как был, в грязной, запыленной одежде, рухнул на койку и проспал до обеда. Когда он, наконец, продрал очи, то увидел: сосед по комнате, татарин Ренат, тщательно выскребает электробритвой впалые щеки. В голове Скока гудел непрерывный набат.
– На работу проспал, – произнес Скок мертвым голосом.
– На работу? – удивился Ренат. – Сегодня у наша бригада выходной. А ты ночью где был?
– Гулял.
– Ничего себе, гулял! Валялся, наверное, под деревом. Грязный, как чушок!
– Пусть знает, сука! – с ненавистью вымолвил Скок метавшийся в мозгах вопль.
– Кто сука? – недоуменно спросил Ренат.
– Пусть знает!
– Заладил: пусть знает, пусть знает… Похмелиться надо.
– А есть?
– Могу сбегать.
Весь выходной Скок старался забыть о нанесенной ему смертельной обиде. Он пил то с одним, то с другим и к вечеру так накачался, что вновь не стоял на ногах. Постоянно он порывался куда-то идти, кому-то что-то объяснять, однако сил на это уже не было, и он плакал от отчаяния.
Выходной закончился. Нужно возвращаться в цех. Следующая смена – с четырех. Все утро он раздумывал, идти на работу или послать всю эту канитель куда подальше. Хорошо бы «закосить» больничный. Но как? К тому же деньги кончились. Он должен половине общаги. Нет, придется все же топать к печи.
Смена, приходившаяся на вторую половину дня, считалась одной из самых спокойных. Оно и понятно. «Белые каски» разошлись по домам, а начальник смены особо не усердствует. Аварий нет – и слава богу. Время потихоньку ползет к полуночи. Работа движется без сбоев, почти автоматически.
Скок стоял на завалочной площадке и наблюдал, как мостовой кран тащит над разливочным пролетом к изложницам окруженный облаком газов ковш, полный расплавленного металла. Поверхность металла пылала нестерпимым жаром, точно кусочек солнца.
Настроение было настолько паршивым, что казалось: лучший выход – броситься в этот ковш к чертовой матери и таким образом послать всех… Скок слышал рассказы о таких случаях. Правда, как подобное можно осуществить, он плохо себе представлял. Если только прыгнуть в изложницу, когда состав медленно выходит из ворот цеха. Вот только откуда прыгнуть? С крыши, что ли? А если промахнешься? Все кости переломаешь! Проще пойти в листопрокатный цех и броситься в нагревательный колодец. В момент сгоришь! Даже «материала» для похорон не останется. И действительно, лучше ничего не придумать. Раз, и нет тебя! Привет семье! Да какая у него семья?! Мать только… Но она, надо думать, даже не всплакнет. А эта Лена… Скок представил, как она прореагирует, когда узнает о его смерти. Если узнает, конечно. Может, вспомнит своего первого мужика. И даже проронит слезу… Маловероятно. Из такой твердокаменной вряд ли прольется хоть одна крохотная слезинка в память о нем, Юрке Скокове. Да! Пора кончать с жизнью. С жизнью, которая не удалась! К чему коптить небо! Он – уголовник. Это пятно никогда не стереть. Всю жизнь будут тыкать: сидел, сидел… Так блатарем и помрешь. Уж лучше сразу…
Скок вновь глянул на ковш. Он почти вплотную приблизился к разливочной площадке.
«Ах, если бы вот прямо сейчас ковш грохнулся и металл, сжигая все на своем пути, растекся по площадке», – пришла в голову шальная мысль. Тогда бы и никуда прыгать не нужно. За доли секунды превратишься в факел. А дальше небеса. Или ад?
Ковш вдруг дернулся и заметно перекосился. Длинный язык металла выплеснулся из него наружу, и огненный сноп искр взметнулся под крышу цеха. Скок, словно во сне, видел, как лопнул один из канатов, державших траверсу.
– Беги!!! – заорал сталевар Степан Тимофеевич Галушко и первый рванул к выходу с площадки.
– Ну что же ты… Вперед! – услышал Скок голосок, идущий, как ему показалось, из самой глубины ковша со сталью.