– Идем смотреть, – потребовал старик Кобылин.
– Мне сейчас некогда, вас проводят. Дядя Сеня, ты где?! – крикнула она.
Как из-под земли перед ними возник лысый загорелый старец, которого, как вспомнил Севастьянов, величали Семеном Марковичем Волчком. Старик Кобылин тоже узнал его.
– А, махновец! – воскликнул он. – И ты здесь. Здорово, давненько не виделись.
– Вы знакомы? – удивилась Сабурова.
– А то! – На лице старика Кобылина мелькнула зловещая усмешка. – В свое время я ему много крови попортил.
– Слушай, дядя Сеня, – обратилась Сабурова к Волчку, – проводи их на могилу этого… первого.
– Не могу, Людмила Николаевна. Дела у меня…
– Какие еще дела?
– Памятник одному товарищу нужно подправить, а то перекосился. То да се…
– Это он меня опасается, – хмыкнул старик Кобылин. – Не бойся, махновец, не обижу.
– Нет, – твердо произнес Волчок. – С ним я не пойду.
– Вот еще новости! Ладно, я сама провожу. Вы на машине? Тогда поехали. Только я сажусь вперед.
Севастьянов, наклонив переднее сиденье, кое-как протиснулся назад, и «Запорожец» тронулся.
– Направо… налево… еще раз направо, – командовала смотрительница. Чувствовалось, что она прекрасно разбирается в хаотичном нагромождении крестов, железных пирамидок со звездами на вершинах, каменных надгробий.
– Приехали, – сообщила Сабурова. – Дальше только пешком.
В это позднее июльское утро кладбище кипело жизнью. Вовсю распевала прыгавшая по веткам кленов и яблонь-дичек стайка пестрых щеглов, тинькали плохо заметные летом синицы, стрекотали сороки, надрывали глотки вороны. Впереди, обходя памятники и ловко пролезая между оградами, шла смотрительница, за ней следовал старик Кобылин, замыкал шествие Севастьянов.
– Вот она! – Сабурова указала на яму меж двух высоких крестов. – Здесь этот Николаев и был захоронен. Родители его рядом лежат, брат… Они на месте, а Николаева нет. Встал и ушел.
– Как же это может быть? – удивился Севастьянов.
– Кто знает! На кладбищах много странного творится.
– Но вы уже встречались с чем-либо подобным? – спросил Севастьянов.
– Не приведи Господь! Первый раз в жизни такое вижу.
– А может, его кто выкопал? – встрял старик Кобылин. – Выкопал и домой подкинул.
– Для чего? – удивленно спросила Сабурова.
– Ну мало ли…
– Ерунда! Вы посмотрите на яму. Она больше похожа на воронку. Узкая. Человеку в ней не развернуться. Словно его оттуда что-то вытолкнуло. И комья земли вокруг… Я же говорю: на взрыв похоже. И у второго та же картина. Ну что, насмотрелись?
– Да, поехали, – сказал Севастьянов. – Тимофей Иванович?.. – обратился он к старику Кобылину, который, наклонившись над дырой, что-то высматривал на дне могилы.
– Ага, сейчас двинем, – согласился Кобылин.
– Ко второй? – спросила Сабурова.
– Наверное, не стоит, – неуверенно произнес Севастьянов. – И так все понятно.
– Чего тебе понятно?! – рассердился старик. – Ничего тут понятного нет! Едем туда смотреть.
– А он кто, этот Фофанов? – спросил профессор у смотрительницы, пока старик Кобылин заводил мотор.
– Кто его знает. Видать, алкаш какой-то. Трезвые люди средь бела дня под трамвай не попадают.
– Так его зарезало трамваем?
– Ну да. Как рассказывают: сам под него залез. Это на перекрестке случилось, где трамвай едва двигался. Сейчас направо руль крутаните…
Могила Фофанова находилась на недавно прирезанном участке. Здесь не имелось деревьев и кустов. Даже трава еще толком не выросла меж глиняных насыпей.
– Вот тут он и лежал, – сообщила Сабурова, указывая на узкую яму.
Старик Кобылин вновь склонился над ямой, что-то внимательно изучая на ее дне.
– Теперь ясно, – наконец загадочно произнес он.
– Что вам ясно? – поинтересовался Севастьянов.
– Все! – веско произнес Кобылин, но что именно подразумевалось под его словами, он так и не прояснил.
Они вновь уселись в «Запорожец» и поехали к конторе.
Севастьянов еще издали увидел Семена Марковича Волчка, которого Кобылин величал махновцем. Тот, казалось, поджидал их, поскольку вертел лысой головкой на жилистой шее в разные стороны, отчего напоминал степную птицу – дрофу. Увидев подъезжающий «Запорожец», он бросился к машине.
– Еще один, еще один! – прокричал Волчок, всплескивая руками, как крыльями.
– Что «еще один»? – недовольно спросила смотрительница.
– Еще один упокойничек поднялся!
– Где?!
– Тут неподалеку.
– Покажешь?
– Можно. Туда и ехать не нужно. Минут пять ходу.
И действительно, через пять минут они подошли к яме, аналогичной первым двум. Старик Кобылин вновь наклонился над ней, а смотрительница носком туфли сбросила землю с таблички на упавшем кресте.
– «Матрена Лукьяновна Скокова», – вслух прочитала она. – Родилась 5 декабря 1915 года. Скончалась… Всего семь дней назад! – констатировала она. – И чего им в земле не лежится?
– Скокова… – повторил за смотрительницей Севастьянов. Фамилия явно что-то напоминала.
– Суду все ясно, – все так же загадочно заявил Кобылин, принимая вертикальное положение. Все с изумлением воззрились на него. Однако старик не стал вслух оглашать свои соображения. Он просто развернулся и пошел прочь от могилы.
– И что же вам ясно? – осторожно поинтересовался Севастьянов, когда они уже возвращались в город.
– Только одно, – тут же отозвался старик Кобылин, словно ждал этого вопроса. – Что их вытолкнула оттуда некая, пока неизвестная мне сила. Во всех трех случаях верхняя часть крышки разбита в щепки, а низ почти цел. О чем это говорит?
– Ну-ну?
– О том, что самостоятельно вылезти оттуда они не могли.
– Это и так ясно.
– А следовательно… – не обращая внимания на реплику Севастьянова, продолжал рассуждать вслух старик Кобылин. – А следовательно, способ, каким они покинули свои могилы, можно признать… – Старик Кобылин сделал многозначительную паузу и повернул голову к своему спутнику. – Можно с полным основанием признать сверхъестественным.
– Это ничего не объясняет, – засмеялся Севастьянов.
– Кому как, дорогой товарищ профессор. Кому как!
Севастьянов явился домой в половине второго, сытно пообедал и решил, что настало время предаться, как выражались герои романов Майн Рида, «послеобеденной сиесте». Он взял свежий номер «Науки и религии», только что извлеченный из почтового ящика, улегся на тахту и принялся лениво перелистывать еще пахнувшие типографской краской страницы. Читать не хотелось. Он прикрыл лицо развернутым журналом, защищаясь от мух, и задремал.
И вновь Сергея Александровича разбудил телефонный звонок. «Опять старик Кобылин, – решил он. – Не буду подходить». Но телефон трезвонил и трезвонил. Севастьянов злобно отшвырнул журнал, затопал в прихожую и поднял трубку. Но это оказался вовсе не старый краевед. Профессор узнал голос отца Афанасия.
– Можно я сейчас зайду к вам? – спросил после приветствий молодой священник. – У меня имеется крайне интересное для вас сообщение.
– Ну что ж, заходите, – вздохнул Севастьянов. – Я тоже могу сообщить вам нечто интересное.
«Правильно говорят: не буди лихо, пока оно тихо, – с досадой размышлял он. – А я разбудил. Как это все надоело. Чудеса… ожившие мертвецы… монета эта проклятая… И на кой черт мне все это нужно? Писать? Да кто же опубликует подобную чушь? А если не писать, тогда для чего? Нет, видимо, стоит плюнуть на всю эту канитель и укатить отдыхать. Скажем, в Крым… Или в Прибалтику». Он представил пляж в Юрмале. Песчаные дюны, сосны… Благодать! А вместо этого повесил на шею совершеннейшую, к тому же абсолютно не нужную ему чепуху. Нет, хватит! Завтра же он покупает билет до Ленинграда, а там поездом в Латвию. Дикарем даже лучше, чем по путевке. Никто тобой не помыкает, никто не требует соблюдения режима… Однако вначале нужно выслушать, что так нетерпеливо желает сообщить этот борзый попик, по его словам, не верящий ни в какие суеверия.
Через десять минут под окнами профессора скрипнули тормоза поповской «Победы». А вот и он сам стоит на пороге. Одет в модные синие «дудочки» и рубашку-ковбойку, волосы зачесаны назад и заправлены за воротник. На лице – солнечные очки. Не то студент, не то аспирант на каникулах.
– А я все же выяснил происхождение этой монеты, – вместо приветствия сообщил он, едва переступив порог.
– Очень интересно, – кисло произнес Севастьянов.
– Может быть, мне можно пройти?
– Да-да, конечно. Чаю?
– Если не трудно. Сегодня довольно жарко.
– Рассказывайте, – потребовал Севастьянов, вернувшись из кухни.
– Расскажу, конечно. Только скажите: вы не потеряли интереса к этому делу? А то на вашем лице, как я вижу, написана откровенная скука.
– Это спросонья, – пояснил Севастьянов. – Я, видите ли, дремал после обеда.
– Прошу прощения, что разбудил. Ладно. Начинаю. Если вы помните, я упоминал о своем московском знакомце, некоем Сильверове, которого еще величают – Сетера. Я в телефонном разговоре рассказал ему обстоятельства нашего дела.
«Ага, уже нашего, – отметил Севастьянов. – Быстро же он проникся верой в чудеса».
– …И вот он прислал мне сегодня письмо, в котором сообщает о происхождении монеты. Вот оно. – Отец Афанасий извлек из кармана джинсов конверт и помахал им перед носом Севастьянова. – Читайте…
– Нет, извините. Письмо адресовано вам. Так что уж читайте вы сами. А я послушаю.
– Хорошо. Как хотите. – Отец Афанасий достал из конверта несколько листков, исписанных бисерным почерком. – Так… Тут сначала приветствия, потом несколько слов про общих знакомых. Вот. Слушайте.
«…Предмет, о котором вы мне сообщали в телефонном разговоре, скорее всего амулет, принадлежавший некоему Франческо Прелати, чернокнижнику, подвизавшемуся при дворе Жиля де Ре. Возможно, вы плохо представляете, кто таков этот Жиль де Ре. Так что несколько слов о нем.
Жиль де Лаваль, барон де Ре, впоследствии выведенный во французском фольклоре под именем Синяя Борода, маршал Франции, видный участник Столетней войны, жил в первой половине пятнадцатого века. Человек он был заслуженный, поскольку воевал под знаменами самой Жанны д’Арк. Кроме того, де Ре считался самым богатым дворянином не только во Франции, но и во всей Европе. Жил он в своем громадном поместье в Бретани под охраной двух сотен рыцарей. В замке имелась богат