Согласитесь, забавная ситуация. Декартово «Мыслю, следовательно, существую» неплохо характеризует наши отношения с реальностью.
Все остальное может оказаться иллюзией, но мышление — единственная вещь, в которой может быть уверен даже заядлый скептик. Независимо от слов Амброза Бирса: «Я думаю, что я думаю, поэтому я думаю, что существую»[93], если вы думаете, то аргументы в пользу того, что вы существуете, весьма убедительны. Для науки не обращать внимания на сознание означало бы отвернуться от той самой вещи — единственной вещи, на которую мы можем рассчитывать. В самом деле, на протяжении тысяч лет многие люди отрицают полный конец жизни, возлагая экзистенциальные надежды на сознание. Тело умирает. Это явно, очевидно, бесспорно. Но наш несмолкающий, кажется, внутренний голос вкупе с огромным количеством мыслей, ощущений и эмоций, наполняющих каждый наш субъективный мир, беседует с бесплотной сущностью, которая, как представляют себе некоторые, выходит за рамки низменных фактов физического существования. Атман, анима, бессмертная душа — этой сущности дано множество имен, но все они ассоциируются с верой в то, что наше осознанное «я» подключено к чему-то, что переживет физическую форму, — чему-то, что выходит за рамки традиционной механистической науки. Мало того, что разум — это наша привязка к реальности; возможно, это также наша привязка к вечности.
Именно здесь кроется самое внятное указание на то, почему точные науки долгое время отвергали все, что связано с сознанием. Наука реагирует на разговоры о «царствах», недосягаемых для физических законов, раздраженной гримасой, разворотом на каблуках и поспешным возвращением в лабораторию. Такая насмешливость представляет доминирующее отношение науки, но она же подчеркивает критическую прореху в научном нарративе. Нам еще только предстоит сформулировать строгое научное объяснение феномена и опыта сознания. У нас нет исчерпывающего описания того, как сознание проявляет внутренний мир образов, звуков и ощущений. Мы пока не можем ответить — по крайней мере ответить достойно и в полной мере — на утверждения о том, что сознание стоит вне традиционной науки.
И вряд ли имеющаяся прореха будет заполнена в сколько-нибудь ближайшее время. Почти каждый, кому случалось задуматься о мышлении, понимает, что расколоть сознание и объяснить наш внутренний мир в чисто научных терминах — один из наиболее серьезных вызовов, стоящих перед нами.
Исаак Ньютон разжег пламя современной науки, отыскав закономерности в доступных человеческим чувствам областях реальности и систематизировав их в своих законах движения. За прошедшие с тех времен столетия мы поняли, что для продолжения дела Ньютона нам необходимо проложить три пути. Нам нужно понять реальность на масштабах значительно более мелких, чем те, что рассматривал Ньютон; этот путь привел к квантовой физике, которая объяснила поведение элементарных частиц и, помимо всего прочего, биохимические процессы, лежащие в основании жизни. Нам нужно понять реальность и в масштабах значительно более крупных, чем те, что рассматривал Ньютон; этот путь привел к общей теории относительности, которая объяснила гравитацию и, помимо всего прочего, образование звезд и планет, необходимых для появления жизни. И для продвижения на третьем фронте — а этот путь самый извилистый и запутанный из всех — нам нужно понять реальность на порядки сложнее, чем те, что рассматривал Ньютон; мы считаем, что этот путь ведет нас к объяснению того, как большие группы частиц могут, объединившись, породить жизнь, а затем и разум.
Сосредоточив мощь своего интеллекта на сильно упрощенных задачах — проигнорировав, к примеру, бурлящие внутренние структуры Солнца и планет и рассмотрев каждый из этих объектов как твердый однородный шар, — Ньютон поступил правильно. Искусство научных исследований, которым мастерски владел Ньютон, состоит в разумном упрощении задачи, которое делает ее решаемой, сохраняя при этом суть задачи в достаточной мере, чтобы гарантировать осмысленность и верность сделанных выводов. Проблема в том, что упрощения, эффективные для одного класса задач, могут оказаться совершенно негодными для другого. Смоделируйте планеты в виде твердых шаров, и вы сможете легко и точно рассчитать их траектории. Смоделируйте свою голову в виде твердого шара, и выводы о природе разума окажутся менее информативными. Но для того, чтобы отбросить непродуктивные аппроксимации и обнажить внутренние механизмы системы, содержащей так много частиц, как мозг, — достойная задача, — потребовалось бы овладеть уровнем сложности, выходящим фантастически далеко за пределы возможностей самых хитроумных сегодняшних математических и вычислительных методов.
В последние годы произошли заметные изменения. Был обнаружен доступ к наблюдаемым и измеримым характеристикам мозговой деятельности, которые по меньшей мере обеспечивают доступ к процессам, достоверно сопровождающим сознательный опыт. Когда исследователи могут при помощи функциональной магнитнорезонансной томографии проследить в мельчайших подробностях ток крови, обеспечивающий нервную деятельность, или ввести глубоко в мозг зонды и регистрировать электрические импульсы срабатывания отдельных нейронов, или отследить при помощи электроэнцефалографии электромагнитные волны, пробегающие по мозгу, и когда полученные данные демонстрируют четкие закономерности, отражающие как наблюдаемое поведение, так и отчеты о внутренних переживаниях, аргументы в пользу того, что мы приближаемся к пониманию сознания как физического явления, существенно усиливаются. На самом деле некоторые отчаянные исследователи, вдохновленные этими достижениями, решили, что пора уже разработать научную основу для опыта сознания.
Несколько лет назад во время доброжелательного, но горячего обмена мнениями о роли математики в описании Вселенной я эмоционально сказал ведущему ночной телепрограммы, что он всего лишь мешок частиц, управляемых законами физики. Я не шутил, хотя он, не моргнув глазом, перевел все в шутку: «Ого! Классная реплика для комедии!» Мои слова не были и подколкой — ведь в этом смысле все, что верно для него, точно так же верно и для меня. Нет, это замечание выскочило из моих глубоко укоренившихся редукционистских убеждений, согласно которому, до конца поняв поведение фундаментальных кирпичиков Вселенной, мы сможем рассказать строгую и непротиворечивую историю реальности. У нас нет пока под рукой законченного черновика этой истории, поскольку множество проблем на переднем крае исследований остаются нерешенными, и с некоторыми из них мы вскоре встретимся. Тем не менее я способен представить себе будущее, в котором ученые смогут дать математически полное описание фундаментальных микрофизических процессов, лежащих в основе всего происходящего — где бы то ни было и когда бы то ни было.
В такой перспективе есть что-то утешительное, что-то, что перекликается с мнением Демокрита, высказанным 2500 лет назад: «Сладкое есть сладкое, горькое есть горькое, горячее есть горячее, холодное есть холодное, цвет есть цвет; но на самом деле существуют только атомы и пустота»[94]. Смысл в том, что всё рождается из одного и того же набора ингредиентов, управляемого одними и теми же физическими принципами. И эти принципы, о чем свидетельствуют несколько сотен лет наблюдений, экспериментов и теоретизирования, будут, скорее всего, выражены несколькими символами, объединенными в небольшую группу математических уравнений. Это и есть элегантная Вселенная[95].
Каким бы ярким ни было подобное описание, оно тем не менее осталось бы одной из многих историй, которые мы создаем. Мы обладаем способностью смещать приоритеты, менять степень детализации и вообще взаимодействовать с миром самыми разными способами. Если полное редукционистское описание должно обеспечить прочный научный фундамент, то другие описания реальности, другие истории дают нам результаты, которые многим представляются более осмысленными, потому что они ближе к той реальности, которую мы воспринимаем непосредственно. В некоторых из этих историй, как мы уже видели, не обойтись без новых концепций и нового языка. Энтропия помогает нам сложить историю о случайности и организации в больших наборах частиц — не важно, распространяются ли они в виде аромата из вашей духовки или объединяются в звезды. Эволюция помогает создать историю о приспособлении и отборе, когда наборы молекул — живые или нет — самовоспроизводятся, мутируют и постепенно адаптируются к своей среде.
Еще более осмысленной многие считают историю, посвященную сознанию. Разобраться с мыслями, эмоциями и памятью — значит разобраться в самой сути человеческого опыта. Кроме того, эта история требует подхода, качественно отличающегося от всего, что мы разбирали ранее. И энтропию, и эволюцию, и жизнь можно изучать «снаружи». Их истории можно рассказывать полностью от третьего лица. Мы свидетели этих историй, и, если мы будем достаточно усердны, рассказ у нас получится исчерпывающий. Эти истории записаны в открытых книгах.
История, где речь пойдет о сознании, не такая. История, которая вторгается во внутренние зрительные или звуковые ощущения, в чувства радости или печали, утешения или горя, покоя или тревоги, должна рассказываться от первого лица. Это история, информацию для которой дает внутренний голос осознанности, считывающий ее с личного сценария, автором которого является, судя по всему, каждый из нас. Я не только имею опыт восприятия субъективного мира, но и непосредственно ощущаю, что изнутри этого мира я управляю своими действиями. Несомненно, что, когда дело доходит до ваших действий, вы испытываете схожие ощущения. Плевать на законы физики; я мыслю, следовательно, я управляю. Для понимания Вселенной на уровне сознания необходима история, которая сможет совладать с сугубо личной и независимой, на первый взгляд, субъективной реальностью.