[111]. Джексон рассказывает простую историю, которая в слегка драматизированном виде выглядит примерно так. Представьте, что в далеком будущем живет очень умная девушка Мэри, совершенно не различающая цвета. С самого рождения все в ее мире окрашено исключительно в черно-белые тона. Ее заболевание ставит в тупик самых известных врачей, так что Мэри решает самостоятельно во всем разобраться. Мечтая вылечиться, Мэри много лет проводит за интенсивными исследованиями, наблюдениями и экспериментами. В результате она становится величайшим нейробиологом, какого только знал мир, и достигает цели, долгое время не дававшейся человечеству: она выясняет все до мельчайших подробностей о структуре, функции, физиологии, химии, биологии и физике мозга. Она узнает абсолютно все, что можно узнать о механизмах работы мозга — как в плане общей его организации, так и в плане микрофизических процессов. Она понимает все про нейронные срабатывания и каскады частиц, возникающие, когда мы любуемся голубым небом, лакомимся сочным фруктом или забываемся, слушая Третью симфонию Брамса.
Достигнув таких успехов, Мэри отыскивает способ исцелить свой зрительный недостаток; она проходит соответствующую хирургическую процедуру. Проходит несколько месяцев, и доктора готовы снять бинты, а сама Мэри готовится увидеть мир заново.
Замерев перед букетом красных роз, она медленно открывает глаза. И вот вопрос: увидев впервые красный цвет, узнает ли Мэри что-нибудь новое для себя? Испытав, наконец, внутреннее переживание цвета, получит ли она новое понимание?
Если смоделировать мысленно эту историю, покажется совершенно очевидным, что в самый первый раз, получив внутренний опыт созерцания красного, Мэри почувствует себя ошеломленной. Она будет удивлена? Да. Взволнована? Конечно. Тронута? Глубоко. Кажется очевидным, что первый непосредственный опыт цвета расширит ее представления о человеческом восприятии и внутреннем отклике, который он может вызвать. Джексон предлагает нам рассмотреть возможные следствия из этой обычной для всех, в общем интуитивной, позиции. Мэри овладела всем, что можно знать о физических механизмах работы мозга. И все же этот единственный взгляд, очевидно, позволил ей расширить это знание. Она получила знание о сознательном опыте, сопровождающем отклик мозга на красный цвет. Каков же вывод? Существует нечто и помимо полного знания о физических механизмах работы мозга. Знание не в состоянии выявить или объяснить субъективные ощущения. Если бы такое физическое знание было всеохватным, Мэри сняла бы с глаз бинты и пожала плечами.
Прочитав впервые этот рассказ, я почувствовал внезапное родство с Мэри, как будто я тоже пережил корректирующую операцию и открыл недоступное мне прежде окно к природе сознания. Моя прежняя непринужденная уверенность в том, что физические процессы в мозге и есть сознание и что сознание и есть ощущение таких процессов, была внезапно поколеблена. Мэри знала все, что только можно знать обо всех физических процессах мозга, и все же из приведенного сценария кажется очевидным, что такое понимание неполно. Получается, что, когда речь заходит о сознательном опыте, физические процессы только часть истории, а не вся история целиком. Когда статья Джексона только вышла, задолго до моего знакомства с ней, специалисты тоже возбудились, и в следующие десятилетия история Мэри вызывала многочисленные отклики.
Философ Дэниел Деннет предлагает тщательно рассмотреть следствия из исчерпывающего знания Мэри физических фактов. Он считает, что концепция полного физического знания настолько чужда нам, что мы сильно недооцениваем объяснительную мощь, которую имело бы такое полное знание. Деннет утверждает, что, овладев таким всеохватным знанием — от физики света до биохимии глаза и нейробиологии мозга, Мэри действительно удалось бы распознать внутреннее ощущение красного задолго до того, как она смогла бы сама его испытать[112]. Снимите повязки, и Мэри, возможно, отзовется на красоту красных роз, но созерцание их красного цвета лишь подтвердит ее ожидания. Философы Дэвид Льюис[113] и Лоренс Немиров[114] выбрали другой курс и заявили, что Мэри обретает новую способность — распознавать, запоминать и мысленно представлять внутреннее ощущение красного, но это не новый факт, который стоял бы особняком от всех ее предыдущих знаний. После снятия повязок Мэри, возможно, не пожмет плечами, но восторженное восклицание, которое она, может быть, издаст, будет говорить только о ее радости обретения нового способа размышлять над старым знанием. Даже сам Джексон теперь выступает против своего первоначального вывода; за много лет раздумий над судьбой Мэри он изменил свое мнение. Мы так привыкли получать знания о мире посредством прямого опыта — чувствовать красный, видя что-то красное, — что мы неявно убеждены: такой опыт — единственный способ обретения этого знания. Согласно Джексону, это неоправданное мнение. Хотя процесс познания у Мэри незнаком нам и включает в себя дедуктивные рассуждения там, где обычный человек полагается на непосредственный опыт, ее полное овладение физическим знанием позволило бы ей определить, каково это — видеть красное[115].
Кто прав? Джексон в своем первоначальном мнении и последователи его первого выступления? Или поздний Джексон и все те, кто убежден, что, увидев красные розы, Мэри не узнает ничего нового?
Ставки в этом вопросе высоки. Если сознание можно объяснить фактами о фундаментальных физических силах мира, действующих на его материальные составляющие, нашей задачей будет определить, как это можно сделать. Если нет, наша задача будет более масштабной. Нам потребуется определить те новые концепции и процессы, которых потребует изучение сознания, и это путешествие почти наверняка уведет нас далеко за нынешние пределы науки.
Исторически можно сказать, что нам обычно удается уверенно ориентироваться в бурных водах человеческой интуиции, выделяя проверяемые следствия конкурирующих точек зрения. Никто пока не предложил эксперимент, наблюдение или расчет, которые могли бы с определенностью разрешить вопрос, поднятый в истории Мэри, или, еще лучше, раскрыть источник внутреннего опыта. По большей части критериями для оценки тех точек зрения, которые проходят базовый отбор, являются правдоподобность и интуитивная привлекательность — весьма гибкие меры, которые, как мы увидим, допускают очень разные позиции.
Стратегии объяснения сознания охватывают собой значительное разнообразие идей. Крайние позиции в этом спектре занимают гипотезы, которые либо отбрасывают сознание как иллюзию (элиминативизм), либо объявляют его единственным реальным качеством (идеализм). В промежутке мы находим большое разнообразие гипотез. Некоторые из них действуют в рамках традиционной научной мысли, другие находят бреши в современных научных представлениях, а третьи дорабатывают качества, которые, как мы давно считаем, определяют реальность на самом фундаментальном уровне. Две короткие истории помогают снабдить эти предположения историческим контекстом.
Если бы вам довелось послушать дискуссии в биологических кругах XVIII и XIX вв., вам было бы знакомо понятие витализм. Это была попытка разобраться с тем, что можно было бы назвать «трудной проблемой» жизни: если фундаментальные ингредиенты нашего мира не являются одушевленными, то как могут некие группы таких ингредиентов быть живыми? На этот вопрос витализм давал прямой и однозначный ответ: такие группы не могут быть живыми. По крайней мере, сами по себе. Витализм предполагал существование недостающего ингредиента — нефизической искры жизненной силы, которая и наделяет неодушевленную материю магией жизни.
Если бы вы вращались в определенных физических кругах XIX в., вы непременно слышали бы возбужденные разговоры об электричестве и магнетизме, по мере того как Майкл Фарадей и другие все глубже проникали в это все более интригующее царство. Одна точка зрения, с которой вы непременно познакомились бы, состояла в том, что эти новые явления могут быть объяснены в рамках стандартного механистического подхода в физике, завещанного Исааком Ньютоном. Возможно, отыскать хитроумную комбинацию «текущих жидкостей и миниатюрных шестеренок» будет непросто, но объяснительная база уже в руках ученых. Из-за кажущейся адекватности традиционных научных рассуждений все это можно было бы назвать «простой проблемой» электричества и магнетизма.
История показала, что ожидания, связанные с каждой из этих историй, были ошибочными. Сегодня, с учетом двух столетий накопления знаний, почти мистическая загадка, какой когда-то считалась жизнь, несколько поблекла. Хотя мы по-прежнему не понимаем до конца происхождение жизни, почти все ученые единодушны в том, что необходимости в какой-то волшебной жизненной искре нет. Частицы, объединенные в иерархический ряд структур, — атомы, молекулы, органеллы, клетки, ткани и так далее, — вот все, что необходимо. Данные убедительно свидетельствуют в пользу того, что существующих рамок физики, химии и биологии достаточно для объяснения жизни. Хотя «трудная проблема» жизни, безусловно, сложна, ее уже переквалифицировали в простую.
В случае электричества и магнетизма данные, собранные в ходе тщательных экспериментов, требовали от ученых выйти за рамки физической реальности в том виде, в каком она была известна до XIX в. Существовавшие представления уступили место совершенно новому физическому качеству материи (электрический заряд), отзывающемуся на совершенно новый тип воздействия (заполняющие пространство электрические и магнитные поля), описываемый совершенно новым набором уравнений (в первоначальной формулировке таких уравнений было 20), предложенных Джеймсом Клерком Максвеллом. «Простая проблема» электричества и магнетизма была решена, но оказалась трудной