эти наблюдения не умаляют то высокоуровневое описание, которое признает, что моя конкретная конфигурация частиц — способ, каким мои частицы организованы в хитроумную химическую и биологическую сеть, включающую в себя гены, белки, клетки, нейроны, синаптические связи и так далее, — реагирует на все характерным только для меня образом. Мы с вами говорим по-разному, действуем по-разному, реагируем по-разному и думаем тоже по-разному, потому что наши частицы организованы по-разному. Когда моя конфигурация частиц учится и думает, обобщает, взаимодействует и откликается, она оставляет на всем отпечаток моей индивидуальности и ставит клеймо моей ответственности на каждое действие, которое я совершаю[137].
Человеческая способность к реакции с огромным разнообразием вариантов — свидетельство тех основных принципов, что с самого начала направляют наше исследование: это энтропийный тустеп и эволюция путем естественного отбора. Энтропийный тустеп объясняет, как островки порядка могут образоваться в мире, который становится все более беспорядочным, и как некоторые из этих островков — звезды — могут оставаться стабильными на протяжении миллиардов лет, давая стабильный поток тепла и света. Эволюция объясняет, как в благоприятной среде, такой как планета, омываемая непрерывным потоком звездного тепла, наборы частиц могут образовать упорядоченные структуры, способные поддерживать сложные варианты поведения, от самовоспроизведения и ремонта до извлечения энергии и метаболических процессов, движения и роста. Совокупности частиц, которые обретают дальнейшие способности мыслить и обучаться, общаться и сотрудничать, воображать и предсказывать, лучше приспособлены для выживания — а следовательно, и для производства похожих совокупностей частиц с похожими способностями. Эволюция отбирает совокупности по способностям и так, поколение за поколением, улучшает их. Со временем некоторые совокупности приходят к выводу, что их когнитивная мощь настолько замечательна, что сами они выходят за рамки физических законов. Некоторые, самые вдумчивые из этих совокупностей, оказываются поражены конфликтом между свободой воли, которой они пользуются, и неумолимой властью физических законов, которую признают. Но на самом деле нет никакого конфликта, потому что нет никакого выхода за рамки физических законов. Это невозможно. Вместо этого совокупностям частиц необходимо заново оценить свои возможности, сосредоточившись не на законах, которые управляют самими частицами, а на высокоуровневых, весьма сложных и необычайно богатых вариантах поведения, которые каждая совокупность частиц — каждый индивидуум — может демонстрировать и переживать. После такой переориентации совокупности частиц смогут рассказать поучительную историю о чудесных поступках и впечатлениях, полную актов воли, которые ощущаются свободными, и говорить так, как если бы они обладали самостоятельным контролем, но все же при этом полностью управляться законами физики.
Некоторые встанут на дыбы от такого заключения. Я точно встал. Хотя аргументы, которые я представил, интеллектуально меня убедили, глубокое и сильное ощущение того, что я свободно контролирую происходящее в моей голове, никуда не делось. Однако сила этого впечатления обусловлена в значительной степени его привычностью. И как могут подтвердить многие из тех, кто экспериментировал с психоактивными веществами, когда идентичность частиц, курсирующих по мозгу, хотя бы немного меняется, знакомое и привычное может сдвинуться. Баланс сил в мозге может измениться. Разум способен, кажется, обладать сознанием самого себя. Несколько десятилетий назад в прекрасном городе Амстердаме мне в результате такого эксперимента довелось пережить одну из самых жутких ночей в жизни. Мой разум создал внутренний мир, в котором присутствовали бесконечные копии меня самого и каждая из копий была решительно настроена подорвать реальность, переживаемую остальными. Как только один из моих «я» успокаивался, решив, что он переживает «истинную» реальность, следующий «я» тут же раскрывал перед ним искусственность этого мира, стирая из него все и вся, что было дорого первому «я», и в ходе этого процесса проявляя другую «истинную» реальность, в которой следующий «я» принимался уверенно обживаться — только для того, чтобы вся кошмарная последовательность событий повторилась. И еще раз. И еще.
С позиции физики я всего лишь ввел в мозг небольшую группу посторонних частиц. Но этого изменения оказалось достаточно, чтобы ликвидировать привычное впечатление о том, что я свободно контролирую все происходящее в моем сознании. Если на редукционистском уровне все работало по-прежнему (частицы под управлением физических законов), то на человеческом уровне шаблон (надежный разум, наделенный свободной волей, прокладывает курс через стабильную реальность) оказался сломан. Разумеется, я не представляю момент измененного сознания как аргумент за или против свободной воли. Но этот опыт сделал реальным понимание, которое без него осталось бы чисто теоретическим. Наше ощущение самости, наши способности и свобода воли, которой мы, казалось бы, пользуемся, — все это проистекает из частиц, движущихся внутри нашей головы.
Стоит поиграть с этими частицами, и знакомые качества могут исчезнуть в одночасье. Именно этот опыт помог мне примирить рациональные представления о физике с интуитивным чувством собственного разума.
Повседневный опыт и повседневный язык наполнены отсылками, явными и скрытыми, к свободе воли. Мы говорим о выборе и принятии решений. Мы говорим о действиях, зависящих от этих решений. Мы говорим о последствиях, которые эти действия вызывают в нашей жизни и в жизни тех, с кем мы соприкасаемся. Опять же, наш разговор о свободе воли не подразумевает, что все эти слова бессмысленны или что их нужно ликвидировать. Все это говорится на языке, уместном в истории человеческого уровня. Мы действительно делаем выбор. Мы действительно принимаем решения. Мы действительно совершаем поступки. И эти поступки действительно вызывают последствия. Все это реально. Но поскольку история человеческого уровня должна быть совместима с редукционистским описанием, нам необходимо усовершенствовать язык и представления. Нам нужно отставить представление о том, что наш выбор, наши решения и действия проистекают исключительно из источника внутри каждого из нас, что порождаем их мы сами совершенно независимо, что рождаются они из размышлений, выходящих за рамки физического закона. Нам следует признать, что, хотя ощущение свободы воли реально, способность осуществлять свободную волю — способность человеческого разума выходить за рамки законов, которые управляют физическим ходом вещей, — таковой не является. Если мы интерпретируем «свободу воли» заново именно как это ощущение, то наши истории человеческого уровня станут совместимы с редукционистским описанием. А с учетом смещения акцента с абсолютного источника на освобожденное поведение мы сможем получить неопровержимую и далеко идущую разновидность человеческой свободы.
Что же касается происхождения жизни, не существует точно определенного момента, когда возникает сознание, или появляется рефлексия, или рождается ощущение свободы воли. Но археологическая летопись подсказывает, что около 100 000 лет назад или, возможно, ранее у наших предков все это начало появляться. Первые люди возникли уже довольно давно. Теперь мы можем оглядеться вокруг и подумать.
Что же мы сумели сделать с такими мощными инструментами?
6Язык и истории
Закономерности — ключевой элемент человеческого опыта. Мы выживаем потому, что можем чувствовать ритмы мира и отзываться на них. Завтрашний день будет отличаться от сегодняшнего, но под слоем поверхностной суеты все мы полагаемся на постоянные, устойчивые качества. Солнце встанет, камни будут падать, вода — течь. Эти и бессчетное количество других схожих закономерностей, с которыми мы сталкиваемся постоянно, глубоко влияют на наше поведение.
Инстинкты принципиально важны, и память имеет значение, потому что закономерности действуют.
Математика есть олицетворение закономерности. Используя горстку символов, мы можем выразить закономерность экономно и точно. Галилей сформулировал это кратко, заявив, что книга природы, в которой, по его глубокому убеждению, Бог проявился столь же явно, как в Библии, написана на языке математики. На протяжении следующих столетий многие мыслители пытались найти светский вариант этой формулировки. Может быть, математика — это язык, который разработало человечество для описания встреченных закономерностей? Или математика — это источник реальности, воспроизводящий закономерности мира в соответствии с математическими истинами? Моя романтическая чувствительность склоняет меня к последнему. Как чудесно воображать, что наши математические манипуляции касаются самых основ реальности. Но моя не столь сентиментальная часть допускает, что математика — это язык нашего собственного изобретения, разработанный отчасти из-за излишней склонности к закономерностям. В конце концов, математика вряд ли значительно способствует выживанию. Редко кому из наших предков размышление над простыми числами или вычисление квадратуры круга помогало добыть обед и еще реже — давало возможность оставить после себя потомство.
В современную эпоху способности Эйнштейна установили несравненный эталон проникновения в ритмы природы. И все же, хотя его наследие можно коротко изложить всего горсткой математических предложений — выразительных, точных и масштабных, — вылазки Эйнштейна в отдаленные уголки реальности не всегда начинались с уравнений. Или хотя бы с языка. «Я часто думаю музыкой[138] — так он это описывал. — Я вообще очень редко думаю словами»[139]. Возможно, ваши мыслительные процессы похожи на эйнштейновские. Мои — нет. Временами, когда я сражался со сложной задачей, у меня случались внезапные вспышки озарения, отражающие тот или иной мозговой процесс, протекающий ниже осознанного восприятия. Но когда я в сознании, даже в тех случаях, когда я при помощи мысленных образов пытаюсь отыскать путь к решению, было бы натяжкой сказать, что слова при этом отсутствуют, или провести какую-то параллель с музыкой. В большинстве случаев я добиваюсь успеха в физике, играя уравнениями и делая выводы в виде обычных предложений, которые записываю от руки в блокнотах, заполняющих одну полку за другой. Сосредоточившись, я часто разговариваю сам с собой, обычно про себя, а иногда вслух. Слова играют в процессе принципиально важную роль. Хотя формулировка Витгенштейна «Границы моего языка означают границы моего мира»