Но почему эти древние легенды населены маньяками-великанами, огнедышащими змеями, быкоголовыми существами и т. п.? Почему ужасающие фантастические байки, а не ужасающий реализм? Почему «Полтергейст» и «Экзорцист» идут в прокате лучше, чем «Спасти рядового Райана» и «Бешеные псы»? Антрополог-когнитивист Паскаль Буайе, опираясь на более раннюю работу когнитивиста Дэна Спербера[186], предложил ответ. Концепции, чтобы захватить наше внимание, заставить себя запомнить и передать другим, необходимо быть достаточно новой, чтобы вызвать удивление, но не настолько невероятной, чтобы мы сразу же сочли ее нелепой. Буайе утверждает, что заданный сюжет попадает точно в когнитивное яблочко, если он «минимально контринтуитивен» — то есть нарушает одно или, возможно, даже два наших глубоко укоренившихся представления[187].
Человек-невидимка? Конечно, если невидимость — единственная контринтуитивная черта. Река, которая решает дифференциальные уравнения, пропевая их на мелодию главной темы сериала «МЭШ»? Глупо, и потому отбрасывается почти всеми и быстро забывается. Равняясь на грандиозные темы легенд и мифов, встреченные нами герои тоже грандиозны и представляют собой минимально контринтуитивные плоды человеческого воображения. Неудивительно, что эти герои обладают физической формой, мыслительными процессами и даже личностными профилями, по меньшей мере хорошо нам знакомыми, даже если их мощь и возможности превосходят все ожидания, основанные на реальном опыте.
Язык добавляет еще один «цилиндр» к творческому «двигателю» мифа. Как только мы получаем способность описывать устройство и состояние обычных вещей — бушующих гроз, горящих деревьев, ползающих змей и т. п., — язык формирует для нас своеобразный нарративный конструктор, позволяя свободно смешивать и составлять детали сюжетов. Гигантские скалы и говорящие люди всего на одну перестановку отстоят от куда более захватывающего лингвистического блюда — говорящих скал и гигантских людей. Язык высвобождает когнитивную способность придумывать всевозможные импровизированные комбинации, ведущие к новизне[188]. Разум, овладевший этой силой, обретал способность видеть старые проблемы по-новому. Такой разум был готов к инновациям. Именно такому разуму со временем суждено было управлять миром и менять его лицо.
Кроме того, семена творческого начала сеет и наша теория сознания — наша врожденная склонность приписывать разум всему встреченному на пути, что хотя бы отдаленно намекает о возможном наличии этого качества. Как уже говорилось ранее при обсуждении сознания, мы, встречая других людей или хотя бы видя их в отдалении, без прямого контакта, сразу же наделяем их разумом, более или менее похожим на наш собственный. С эволюционной точки зрения это хорошо. Другие разумы могут демонстрировать варианты поведения, которые нам полезно предугадывать. То же относится и к животным, так что мы инстинктивно приписываем и им намерения и желания. Но иногда, как подчеркивали психолог Джастин Барретт и антрополог Стюарт Гатри, мы заходим в этом слишком далеко[189]. С эволюционной точки зрения это тоже, вероятно, неплохо. Принять залитый лунным светом куст за отдыхающего льва не страшно. Решить, что только что услышанный шум издал сломанный ветром древесный сук, тогда как на самом деле это был подкрадывающийся леопард, — смертельно. Если речь идет о том, чтобы видеть чуждую волю в дикой природе, лучше перебдеть, чем недобдеть (до известного предела, конечно); этот урок прочно усвоили уцелевшие молекулы ДНК и их носители, умеющие рассказывать истории.
Несколько десятилетий назад, во время довольно редкого для меня похода с ночевками на природе, мне пришлось на спор провести некоторое небольшое время в лесу в одиночестве. С собой у меня был брезент, спальник, три спички, небольшой котелок, ручка и тетрадка, и я оказался в одиночестве более глубоком, чем когда-либо. Я был не готов к этому ни в практическом плане, ни психически. Проткнув брезент тщательно выбранными ветками, я соорудил кое-как низкую крышу, но первая же неудачная попытка разжечь костер стоила мне всех трех спичек. Когда солнце начало садиться, а страх — расти, я раскатал спальник, забрался внутрь и лег, уставившись на брезент, колышущийся над самым лицом. Я был близок к панике. Для моих городских ушей и перегретого воображения каждый порыв ветра и каждый треск означал медведя или пуму. Я никогда не считал себя героем, но каждую казавшуюся бесконечной секунду ощущал как собственный ритуал посвящения. Я достал ручку и нацарапал два круглых глаза, нос-пятно и кривой рот со слегка приподнятыми уголками; ручка по брезенту пишет не очень хорошо, но прерывистых синих линий и поцарапанной ткани мне было достаточно. Я по-прежнему был один, но уже не ощущал свое одиночество так остро.
Если каждый звук ночного леса наделялся сознанием, то же можно было сказать и о моем рисунке. Мне предстояло провести в одиночестве всего три дня, но я создал для себя собственного Уилсона.
Эволюция привила нам склонность наполнять окружающий мир огромным количеством думающих и чувствующих объектов. Иногда мы представляем себе, что они предлагают нам помощь и совет, но гораздо чаще нам кажется, что они что-то замышляют и планируют, хитрят и мешают, нападают и мстят. Щедрое наделение звуков и шевелений окружающего мира разумом, направленным на зло и разрушение, может спасти вам жизнь. Когнитивная гибкость, позволяющая смешивать элементы реальности в фантастическое варево, может стать зерном инноваций. Приписывание обычным, в общем-то, героям удивительных сверхъестественных качеств привлекает внимание и способствует культурной передаче. В совокупности эти элементы показывают, какого рода истории захватывали воображение наших предков и обеспечивали нарративное руководство, помогавшее ориентироваться в древнем мире.
Со временем самым долговечным из этих мифологических историй суждено было стать зародышами самых мощных в мире преобразующих сил: религий.
7Мозг и вера
Представьте себе, что когда мы наконец установим связь с разумными существами за пределами Земли, они тоже будут рассказывать историю, полную попыток поиска смысла. Жизнь, способная строить телескопы, сооружать космические корабли, выбираться в космос и вслушиваться в его шумы, — это жизнь, способная рефлексировать. По мере взросления разума импульс, направленный на исследование и понимание, проявляет себя как стремление наполнить пережитый опыт смыслом. Стоит ответить на достаточное количество вопросов «как» — и за ними быстро последуют вопросы «почему». Здесь, на Земле, борьба за выживание вынуждала наших древних братьев заниматься текущими вопросами. Им нужно было учиться обрабатывать камень, бронзу и железо. Им нужно было осваивать методы охоты, собирательства, земледелия и скотоводства. Но, выживая, они в то же время пытались разрешить ровно те же самые вопросы, которые решаем и мы, — вопросы происхождения, смысла и цели. Выжить — значит начать поиск ответа на вопрос, почему выживание так важно. Технари неизбежно становятся философами. Или учеными. Или поэтами. Или приверженцами одного из тысяч вариантов и комбинаций систем взглядов и креативного самовыражения, обещающих проникновение в самую суть тех вопросов, которые продолжают глодать нас изнутри еще долго после того, как наши желудки наполнятся.
Как ясно показывают самые древние, самые долгоживущие истории и мифы, самые неотступные из всех вопросов — вопросы экзистенциальные. Как начался этот мир? Как он закончится? Как так может быть, что сейчас мы здесь — а через мгновение нас уже нет? Какие еще миры могут существовать за пределами нашего?
Около 100 000 лет назад где-то в Нижней Галилее — исторической области современного Израиля — ребенок четырех или пяти лет тихонько играл или, может быть, шалил и, серьезно ударившись головой, получил травму. Пол ребенка неизвестен, но давайте представим, что это была маленькая девочка. Причина травмы тоже неясна. Может быть, она споткнулась и упала на склоне крутого каменистого холма, может быть, упала с дерева или была излишне строго наказана? Мы знаем только, что удар рассек ей переднюю правую часть черепа и вызвал травму мозга, с которой девочка прожила до 12 или 13 лет, после чего умерла. Эти факты сообщили нам кости, обнаруженные в Кафзехе, одном из самых древних могильников, раскопки на котором начались в 1930-е гг. Хотя в этом же могильнике обнаружены останки еще 26 человек, захоронение девочки отличается от прочих. На ее грудь были положены рога двух оленей одним концом в ладони ребенка; исследователи считают, что это указывает на определенную церемонию погребения. Возможно ли, что рога были просто случайным украшением? Возможно. Но легко также согласиться и с версией команды исследователей, согласно которой Кафзех 11, как называют этого ребенка, была погребена с ритуалом и ритуал этот 100 000 лет назад провели древние люди, размышлявшие о смерти и пытавшиеся понять, что она означает; возможно, они думали и о том, что может за ней последовать[190].
Хотя выводы о временах столь отдаленных неизбежно оказываются очень приблизительными, раскопки захоронений более поздних эпох повышают правдоподобность этой интерпретации. В 1955 г. в селе Добром, примерно в 200 километрах к северо-востоку от Москвы, экскаваторщик Александр Начаров, работая на глиняном карьере Владимирского керамического завода, заметил в желтовато-коричневой глине в ковше экскаватора кости. Кости оказались первыми из многих, которые в следующие несколько десятков лет удалось найти на площадке Сунгирь — в одном из самых знаменитых могильников эпохи палеолита. Одно захоронение там особенно поражает: мальчик и девочка, которым в момент смерти было примерно 10 и 12 лет, похоронены голова к голове, что как бы намекает на вечное слияние двух юных сознаний. Их останки, преданные земле более 30 000 лет назад, были снабжены одним из самых тщательно подготовленных наборов погребальных принадлежностей, которые когда-либо доводилось видеть исследователям. Налобные украшения