Добавьте к этому язык, и один такой биологический вид, обладающий самосознанием, поднимается над нуждами момента, чтобы увидеть себя как часть развертывания от прошлого к будущему. При этом победа в сражении больше не является единственной целью. Нам уже мало просто выжить. Мы хотим знать, почему выживание так важно. Нам нужен контекст. Мы ищем целесообразность. Мы определяем ценность. Мы оцениваем поведение. Мы гоняемся за смыслом.
Итак, мы разрабатываем объяснения тому, как Вселенная возникла и как она может закончить свои дни. Мы вновь и вновь рассказываем истории о том, как разум прокладывает себе путь сквозь миры, реальные и выдуманные. Мы придумываем царства, населенные ушедшими предками и всемогущими существами, которые превращают смерть всего лишь в рубеж между нынешним и будущим существованием. Мы рисуем, высекаем, гравируем, поем и танцуем ради того, чтобы прикоснуться к этим иным царствам, или чтобы поклониться им, или просто чтобы отметить будущее чем-то, что расскажет о кратком времени, проведенном нами под солнцем. Возможно, эти страсти овладевают нами и становятся частью того, что значит быть человеком, потому что они способствуют выживанию. Рассказы подготавливают разум к реакции на неожиданное; искусство развивает воображение и изобретательность; музыка обостряет чувствительность к закономерностям; религия связывает приверженцев в сильные сообщества. Или, может быть, объяснение не столь возвышенно: некоторые из этих видов деятельности или все они возникают и сохраняются потому, что сопровождают или сочетаются с другими вариантами поведения и реакции, игравшими более непосредственную роль в содействии выживанию. Но несмотря на то, что их эволюционное происхождение до сих пор служит поводом для споров, эти аспекты человеческого поведения ясно показывают широко распространенную потребность выйти за пределы всего лишь сиюминутного выживания. Они раскрывают всеобщую жажду быть частью чего-то большего, чего-то долговечного. Ценность и смысл, решительно отсутствующие в основании реальности, становятся неотъемлемым свойством беспокойных стремлений, поднимающих нас над безразличной природой.
Готфрид Лейбниц удивлялся, почему существует нечто, а не ничто, однако глубоко личная дилемма состоит в том, что сущности, обладающие самосознанием, такие как мы с вами, впоследствии растворяются в небытии. Для обретения темпоральной перспективы надо осознать, что бурная активность, оживляющая твой собственный разум, однажды прекратится.
В предыдущих главах мы исследовали на фоне этого осознания всю протяженность времени — от лучшего, доступного нам, понимания его начального периода до настолько близкого к его концу, насколько позволяют наши математические теории. Будут ли наши представления развиваться дальше? Конечно. Будут ли подробности, как мелкие, так и значительные, совершенствоваться или заменяться другими? Без сомнения. Но ритм рождения и смерти, формирования и распада, создания и разрушения, который мы видели на протяжении всей шкалы времени, будет сохраняться. Энтропийный тустеп и эволюционные силы отбора обогащают путь от порядка к беспорядку чудесной структурой, но все, будь то звезды или черные дыры, планеты или люди, молекулы или атомы, в конечном итоге распадается. Длительность жизни может быть самой разной. И все же то, что все мы умрем, и то, что род человеческий умрет, и то, что жизнь и разум, по крайней мере в этой Вселенной, практически наверняка обречены на гибель, — все это ожидаемые, заурядные долговременные результаты действия физического закона. Единственная новость — то, что мы это заметили.
Многие уверены — хотя, конечно, большинство относится к этому легко и беззаботно и лишь некоторые глубоко из-за этого переживают, — что мы жили бы намного лучше, если бы смерть полностью устранилась из дел человеческих. Мыслители, начиная с древних мифов и до современной художественной литературы, размышляют над такой возможностью. Может быть, тот факт, что в сюжетах подобных произведений дело не всегда оборачивается очень уж хорошо, тоже говорит о многом. Бессмертные из страны Лаггнегг у Джонатана Свифта продолжают стареть; после 80-летнего возраста их официально объявляют мертвыми, их ждет бесконечная бессильная старость. Прожив более 300 лет, героиня Карела Чапека Элина Макропулос предпочитает сжечь формулу продлевающего жизнь эликсира, чем и дальше влачить существование в состоянии глубочайшей скуки. Живущий в бесконечном мире, где нет смерти, герой «Бессмертного» Хорхе Луиса Борхеса пишет, что «каждый человек здесь никто и каждый бессмертный — сразу все люди на свете. Я — бог, я — герой, я — философ, я — демон, я — весь мир, на деле же это утомительный способ сказать, что меня как такового — нет»[353].
Философы тоже здесь отметились, пытаясь предложить систематическую оценку жизни в мире, лишенном смерти. Некоторые, как Бернард Уильямс, вдохновленный оперной переработкой пьесы Чапека, приходят к столь же мрачным выводам[354]. Уильямс утверждает, что, имея бесконечный запас времени, каждый насытил бы каждое стремление, заставляющее нас двигаться вперед, и замер бы, безучастный, перед лицом отупляюще монотонной вечности. Другие, как Аарон Смутс, отчасти вдохновленный рассказом Борхеса, удовлетворяются тем, что бессмертие лишило бы решения, формирующие человеческую жизнь — как и с кем проводить время, — их последствий, необходимых для придания им значимости. Сделал неверный выбор? Никаких проблем. У тебя впереди вечность, чтобы все исправить. Удовлетворение от успеха тоже пало бы жертвой бессмертия. Тот, чьи способности ограничены, достиг бы своего потолка и затем испытывал вечное разочарование; тот, чьи способности можно углублять беспредельно, знал бы, что гарантированно сможет совершенствоваться вечно, и это убило бы в нем радость победы, которая приходит, когда удается превзойти ожидания[355].
Поводы для беспокойства есть, и серьезные, но я подозреваю, что мы достаточно изобретательны — а имея перед собой бесконечное время, станем еще более изобретательными, — чтобы вырасти в отлично приспособленных к своему состоянию бессмертных. Наши потребности и способности, скорее всего, изменились бы до неузнаваемости, сделав оценки, основанные на том, что занимает и мотивирует нас здесь и сейчас, практически бессмысленными. Если вечная радость жизни потребует от нас другого подхода к радости, мы найдем его, изобретем или разработаем. Конечно, это всего лишь догадка, но мне кажется, вывод о том, что нам непременно станет скучно, указывает на излишне ограниченное представление о бессмертном разуме.
Хотя наука, по всей видимости, будет и дальше увеличивать продолжительность жизни, наше путешествие в далекое будущее указывает на то, что бессмертие останется недостижимым для нас. Несмотря на это, размышления о бесконечной жизни проясняют значение жизни, которая имеет конец. Воображаемая судьба ценности и значимости в бессмертном мире ясно показывает, что в нашем смертном мире, чтобы понять огромное большинство наших решений, выборов, переживаний и реакций, необходимо рассматривать их в контексте ограниченных возможностей и конечной длительности. Не то чтобы мы каждый день, вскакивая с постели, вопили: «Лови момент!», но глубоко укоренившееся сознание того, что количество утренних подъемов в распоряжении каждого ограничено, заставляет интуитивно подсчитывать ценность каждого из них — и эта ценность сильно отличается от той, что была бы назначена им в мире с неограниченным числом повторений. Объяснения, которые мы даем изучаемым предметам, профессии, которые мы осваиваем, работа, которой занимаемся, риски, на которые идем, партнеры, которых выбираем, семьи, которые строим, цели, которые ставим перед собой, тревоги, которые испытываем, — все это отражает признание того, что наши возможности очень скудны, потому что время наше ограничено.
Каждый из нас отзывается на это признание по-своему, но существуют и общие качества, пронизывающие человеческие представления о добре и зле. К ним относится, в частности, удивительно сильная, но часто неосознаваемая потребность в будущем, населенном потомками, которые продолжат жить после нашего ухода.
Много лет назад меня пригласили поучаствовать в дискуссии со зрителями в небольшом экспериментальном театре после представления пьесы, в которой герои узнают, что Земля в самом скором времени будет уничтожена астероидом. Вместе со мной в дискуссии должен был участвовать мой брат; продюсеры считали, что комментарии о конце света от братьев, выбравших разные, но в чем-то схожие пути в жизни (один погрузился в науку, другой — в религию), будут интересны зрителям. Откровенно говоря, до этого я не размышлял особенно на эти темы, к тому же в те дни я гораздо легче погружался в энергетику аудитории. Чем больше мой брат говорил о вечном, тем циничнее становился я. «Земля всего лишь скучная планетка у ничем не примечательной звезды на задворках обыкновенной галактики. Если бы астероид уничтожил нас, Вселенная даже бровью не повела бы. В величественной картине мира это попросту не имеет значения». Некоторые приветствовали такую откровенность — насколько я понимаю, это были те, кто считали себя здравомыслящими скептиками, храбро смотрящими в лицо реальности. Но для остальных, к сожалению, мои замечания звучали напыщенно. Ну по крайней мере, один человек в аудитории посчитал их такими: пожилая женщина отчитала меня за то, что я грубо растоптал, как она сказала, нашу общую нужду в дальнейшем существовании нашего биологического вида. «Какая новость подействовала бы на вас сильнее, — спросила она, — что у вас остался год жизни или что через год Земля будет уничтожена?»
Тогда я пробормотал что-то невнятное о том, что это зависит от того, будет ли тот и друго