От давних времен у меня хранится пачка любовных писем. Написанных сначала от руки, потом – прогресс – уже на пишущей машинке. Я их берегу, но не в силах перечитать, они когда-то писались с нежностью, а сейчас приносят только боль. Эти письма адресованы мне, но теперь кажется, что написаны другому человеку. Это напоминает мне найденный однажды развал старых порнографических фотографий на блошином рынке у ворот Клиньянкур.
Ощущение того, что ты присутствуешь при сексе мертвецов, действовало куда сильнее, чем все классические vanitas с черепами и зажженными свечами.
И вот передо мной открытки, посланные в Париж из Российской империи. Маленькие кусочки текстов, вырванных из цепочек длинных отношений. «Не застала тебя в Крыму… Спасибо за новости». О чем шла речь? Что может быть новостью сто десять лет спустя и кто станет целый век ждать ее в Крыму? Но оторваться невозможно.
Неловкость от чтения чужих писем как-то сглаживается тем, что ни отправителей, ни адресатов, ни их следа не осталось на земле. Остались только слова на листах бумаги. Я помню у Рабле историю про замерзшие слова, которые можно было отогревать в руках. Эти слова уже не согреешь, но они могут коротко согреть вас, когда вы бросите всю пачку в огонь.
Париж задели за живот
Посмеиваясь над французами, особенно над парижанами, которые любят крестьян, но только за прилавком воскресного рынка, нельзя не сказать, что эта любовь – и правильная, и симпатичная, и совершенно традиционная.
Горожане ломятся на ежегодные Салоны сельского хозяйства, которые устраивают не где-нибудь, а по пути к королевской резиденции, у Версальских ворот. Салон – это лучший способ, не объезжая фермы и пастбища, оказаться в самой что ни на есть сельскохозяйственной идиллии. И посмотреть, и всего попробовать.
Особенно это удобно политикам – к ним прямо на дом привозят деревню и деревенских избирателей. Телерепортажи с салона – это святое, это как у нас когда-то Хрущев в бескрайнем кукурузном поле.
Я французскими политиками горжусь, потому что сам в главном павильоне с трудом продержался час. Нелегкая работа, если вы не привыкли к бодрящему запаху призовых коров, которые не сдерживаются, будь перед ними хоть президент, хоть кто.
Зато это настоящее раблезианское восприятие жизни (надеюсь, дух стада не потревожит дух Бахтина). Пусть мне кто-нибудь скажет, что не с рынка была вскормлена великая французская литература. Разве не на сельскохозяйственной выставке на фоне торжествующего и повизгивающего свинства поняла Эмма Бовари, что ее ждет большая любовь?
Любовь здесь пахнет парным мясом, молоком, а иногда и рыбой, и нельзя себе представить французскую нацию без свежего литературного продукта с рынка – почем брали, дайте попробовать, возьму два. Свинарка здесь вечно обнимает пастуха, а квартирная хозяйка прежде всего делится с вами адресами работников прилавка. Как в мои детские советские времена, когда только от благосклонности мясника зависело наличие мяса на столе.
Сейчас рынки берегут, а вот сорок с лишним лет назад самый большой и знаменитый рынок Парижа, Ле-Аль, прозванный Эмилем Золя «чревом Парижа», исчез в одну ночь, переехав из центра на скучную окраину. Что бы вы сказали, если бы ваше собственное чрево переехало куда-нибудь на лодыжку? Боюсь, вы сочли бы это несчастьем, именно таким несчастьем считают до сих пор парижане исчезновение кружевных павильонов, который архитектор Виктор Бальтар построил на торговой площади по приказу Наполеона III, – дивная архитектура, не хуже Эйфелевой башни.
У фотографа Робера Дуано есть книга «Paris Les Halles» – о том, как город любил и гладил свой живот, а живот его исчез.
Огромный квадрат в центре Парижа населяли особенные существа, и все они есть на снимках Дуано. Монументальнейшие мясники и их товарки-молочницы, кровь с молоком. Цветочницы и усатые цветочники, носильщики-силачи, музыканты из местных кафешек и целый взвод нищих, отбросов общества, живших вкусными и питательными отбросами «чрева Парижа». Все это исчезло. Главный парижский рынок отправили на выселки, в Ранжис, куда не придешь с авоськой – туда ездят набивать брюхо оптовые фуры.
Чрево Парижу велел вырезать президент Жорж Помпиду, и никакими силами его не смогли уговорить этого не делать. Крысы, антисанитария, падение нравов, криминальный беспредел – все аргументы были тогда вынуты из президентского портфеля, хотя Париж до сих пор отнюдь не моют с шампунем, а квадрат меж торговых рядов был, как вспоминает тот же Дуано, единственным местом в Париже, где мог найти тепло ночной скиталец и куда приходили на рассвете, не мешая друг другу, бездомные с набережных – погреться – и золотые коготки из ночных клубов – прохладиться.
В 1970-х на месте Ле-Аль вырыли дыру для клубка из множества линий метро Châtelet Les Halles и потом долго заливали ее бетоном и обвязывали арматурой. Рядом с адской дырой вырастали поколения. Моя давняя знакомая, французская писательница Элен Блескин рассказывала об этом чувстве, когда в центре города на месте открытого, гостеприимного и прикольного места появилась ничья земля, бездонная бетонная яма, как будто стартовую площадку рыли захватившие Париж марсиане.
Она писала об этом в книге «Châtelet les Halles». На днях я увидел обложку у букинистов, книга стоит сегодня маленькие евро, все-таки больше тридцати лет прошло со времени издания, но за эти годы обида ничуть не уценилась.
Когда мы давным-давно встретились в Москве с Элен, я, человек, живший на обочине всех строек коммунизма – один Калининский проспект чего стоил, – не понимал этих мерихлюндий. Надо будет, еще больше разрушим, еще глубже взроем землю-матушку. И вот вчера, пролистав книгу заново, я подумал, что теперь я ее понимаю. Уничтожив живот, мерзавцы вырвали сердце. Это же так понятно, путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, что дважды правильно во Франции, трижды в Париже и четырежды – применительно к самому Парижу. Он же – мужчина. Недаром Жозефина Бейкер пела про две свои любви – «J’ai deux amours: mon pays et Paris», подразумевая, что всё это явления одного, мужского рода.
На месте рынка так и не появилось ничего примечательного – только закопанный глубоко под землю пересадочный узел, который выбрасывает на поверхность людей из предместий, существ без особой привязанности к Ле-Аль, к Парижу, да и к Франции, надо сказать, тоже. Дым отечества здесь стал приторно-сладковат и пахнет травкой. Тот безукоризненный, иерархический, традиционный беспорядок посреди базара, который поддерживали здесь поколения рыночных обитателей, сменился унылым порядком.
На крыше метро и торговых центров возвели уродливые павильоны из стекла, якобы напоминавшие шедевры Бальтатра. Перед фасадом церкви Сент-Эсташ положили скульптуру и устроили сад перед ротондой Биржи, в которой теперь открыл свой музей современного искусства богач Франсуа Пино.
Немногие защитники урбанистов говорят (бессмысленной справедливости ради) о том, что и балтаровский рынок появился не на пустом месте, что тут стояли живые дома, а еще до них здесь кощунственно выкопали кости с Кладбища невинных и отправили их в катакомбы – но это все истории из «Истории Парижа», а чрево взрезали на памяти моего поколения.
Я помню, как моему папе-архитектору присылали папки с планами и предлагали участвовать в конкурсе на перестройку, потому что к этому эстетическому преступлению хотели привлечь побольше международных архитекторов. Он отказался, к счастью, а если бы вдруг выиграл – что бы говорили мне сейчас жители квартала?
Немало они натерпелись. Сами знаете, стройку в городе нельзя закончить, как и ремонт в квартире. Едва забетонировали старую дуру – пришла новая беда. Ле-Аль 1970-х сломали, в свою очередь. Ближе к Центру Помпиду натянули новую стеклянную крышу. Но под новую крышу уже не приведут коров, здесь не разложат яйца и овощи. Место снова станет ненужным и пустым, а в пустые места города всегда забивается ментальная грязь.
В одной из часовен стоящей здесь церкви Сент-Усташ находится произведение, которое поразило меня еще тогда, когда я писал путеводитель и явился сюда за классическим церковным искусством. Это работа скульптора Раймона Мазона, которая называется «Фрукты и овощи покидают Сердце Парижа 28 февраля 1969 года».
Вещь невысоких художественных достоинств, но высоких – моральных. В довольно свободной, несколько кукольной манере она изображает группу зеленщиков, которые эвакуируют свои товары на рыночной повозке-«дьяволе». Этакие современные «Граждане Кале» с той разницей, что пред нами граждане Центрального рынка, теряющие свою землю. Странная вроде бы вещь для церкви – но очень понятная, возможно, так и должно выглядеть надгробие старым рядам. Другое место культа расположено ровно напротив и пооптимистичнее будет – это мясной ресторан Louchébem, о котором мы еще поговорим. Здесь чтут старинные времена и подают мясо так, как подавали его и под бальтаровской крышей.
Рынок исчез, но слово «мясо» по-прежнему звучит гордо. Не случайно же одним из козырей президентской компании было именно мясо. Марин Ле Пен забила тревогу, сказав, что едва ли ни все филе и антрекоты, продающееся сейчас в парижском регионе, – халяльные, животное забито вопреки французским и европейским правилам, и они поступает в продажу без специальной маркировки. Инородцы наступают на самое святое, на еду! Был страшный скандал – министры опровергали, журналисты интересовались. А вот здоровые и мудрые французы высказались так, что не уважать их невозможно: нечего разделять нацию, мы съедим все – и улиток, и лягушек, и суши с кускусом, и халяльное, и кошерное, и корову, и быка, и кривого мясника.
Парижская плоть
Два главных экзистенциальных вопроса, на которые приходится каждодневно отвечать себе в Париже. Мясо или рыба? Красное или белое? Не стоит думать, что второе жестко определено первым. Вино во Франции может быть отдельным блюдом.