Она до сих пор сохраняет отцовскую квартиру на улице Вернёй: «Я приводила туда детей. Там все как было двадцать семь лет назад, как будто бы отец вышел за сигаретами. Его вещи, его фотографии, наши фотографии. Разве что холодильник пуст».
После долгих колебаний Шарлотта решила превратить квартиру в музей.
– У отца был провокационный образ человека в джинсах, не слишком ухоженного или, точнее, выглядящего не слишком ухоженным… Улица Вернёй показывает, как тщательно он все продумывал в своей жизни, как внимательно и тонко строил свое пространство. Это было частью его вселенной. Я долго хранила это место только для себя, а теперь хочу разделить его с другими.
Она думает, что это будет важно для ее детей, а потом внуков.
– Дело не в стенах. Когда я играла Нину, я думала, что никогда не видела мест, где жили мои бабушка с дедушкой, – ни Харькова, ни Феодосии. Они так туда и не вернулись. Мне остались воспоминания о них, об их языке…
– Спасибо, Шарлотта. Ох, надеюсь, вам мил мой акцент.
Достояние для публики́
Если вы тоскуете по старой доброй Франции, знайте: есть места, где она всегда в ассортименте. Она здесь продается. Эти места называются блошиными рынками, и я бываю здесь всякий раз, когда хочется искусства, но не хочется музеев. Славная прогулка по воскресеньям.
В каждом квартале по специальному графику устраиваются распродажи, в окраинных районах – победнее, в центральных – побогаче. Распродажи называются по-разному, торжественные – «антиквариат», попроще – «старьевщики», brocante, совсем простые – vide grenier, «хлам с чердака». Туда съезжаются как благородные антиквары, которые торгуют хрусталем, серебром, красным деревом и холстом-маслом, так и всякая шушера, которая привозит дешевые свитера, носки и трусы – как будто бы их чердаки доверху заполнены носками и трусами.
Меня не очень радует чердачный лоток, потому что на вещи, которые там лежат, жалко смотреть. От них хотят избавиться, и они это чувствуют. Я люблю антикварные развалы, потому что вещи на них выглядят желанными и довольными своей жизнью. На чердачные ходят покупать, на антикварные – любоваться. Лучшее для этого место – блошиный рынок Les Puces de Paris Saint-Ouen, главные парижские «пюс».
Пюс, как все знают, это и есть блохи, название осталось от шкафов, которые продавали вместе с гардеробом, «блохи в придачу». Но уж рынок Сент-Уэн – точно не примитивная «блошка». Это иерархическая система, в которую блохе не проскочить без надежных рекомендаций. Даром что вместо антикварных домов – всего лишь антикварные киоски.
Сент-Уэн – союз, составленный, как СССР, как минимум из пятнадцати республик. Вдоль длинной улицы Розье, пересекающей по диагонали рыночный квартал, начинаются рынки «Дофине» и «Малик», «Антика» и «Вернезон» (названный в честь Ромена Вернезона, который установил здесь первые лавочки и стал их сдавать другим антикварам в 1920-х), чуть дальше – уходящий направо вглубь квартала длинный «Бирон», затем налево квадрат, объединяющий «Поль Бер» и «Серпетт». У каждого – своя специализация и свое место в блошиной иерархии. «Малик» построил некий албанский князь Малик, славу которого просто забыл воспеть Дюма-отец. Тут продают старые платья, которые войдут в моду только в будущем году, когда их подсмотрит местный завсегдатай Жан-Поль Готье. На «Жюль-Валле» приезжают киношники за обстановкой разных эпох, которую до сих пор все-таки дешевле арендовать, чем нарисовать. На «Бироне» засела самая белая рыночная кость, уважаемые семейства, передающие лавочку от отца к сыну. Здесь две сотни мебельных стендов – Людовик, рококо, всего не расскажу.
Каждый из рынков – целый городок с улицами и площадями, центром и окраинами. Нетрудно и заблудиться. Поэтому на Пюс открыто собственное туристическое бюро в доме номер семь в тупике Симон, где можно заказать экскурсию или получить план всего Сент-Уэна, когда вы поймете, что зашли в тупик.
Но помните, что город этот оживает только в выходные. Работают рынки строго с субботы по понедельник. И не верьте путеводителями, которые гонят вас сюда в сумерках с фонариком искать сокровища. Сент-Уэн рассчитан на фланеров, которые очень не прочь поспать. В воскресенье и понедельник ряды открываются с 10 утра, когда уже светло, и закрываются в пять-шесть часов вечера, когда еще светло. В субботу они начинают хотя и пораньше, но тоже не на рассвете, а в приличные 8.30.
Всю прочую неделю история Франции заперта на замок, и наружу мощно вылезает один ее сегодняшний день. Наглухо закрытые лавки, абсолютная пустота на целый квартал – ни человека. «Люди! Ау!», оно и понятно, здесь мало кто живет, все больше торгует. Торгуют по-прежнему, да только не тем. Особенно вечером. Под мостом малоразличимые в сумерках французы в первом поколении толкают краденые телефоны, фальшивые «ролексы» и запретные вещества.
Зато в теплые базарные дни здесь красота, бесконечное раздолье и возможность идти вдоль рядов, заглядывая во все лавочки и изнывая от сладкой жалости к себе. Смотри-смотри! И вот это хотелось бы, и вот это, да куда поставишь? Зайца с ярмарочной карусели? Очень хочется. Или настоящую колонку с американской бензозаправки? Еще как. Вещь, в квартире совершенно необходимая. Кончается тем, что ты волочешь к иронически глядящим на тебя таксистам какой-то громоздкий утешительный приз, который в следующее воскресенье продемонстрируешь вежливым гостям. В каждом доме должна быть хотя бы одна безумная вещь с Сент-Уэна, про которую вам с гордостью скажут: «Это я купил на Пюс». При этом вам полагается закатить глаза в восхищении.
Главные покупатели – туристы, новоселы и декораторы в поисках разного интерьерного мяса. Они выбирают зеркала в золоченных барочных или декошных рамах. Золотые зеркала лежат в охапках, как будто санкюлоты только что разграбили зеркальный зал в Версале. Хрустальные люстры вывешивают посреди двора, как охотничьи трофеи.
В антикварной оружейной лавке при въезде на рынок «Поль Бер» выставлена напоказ та воинственная фанфаронистая Франция, которая заработала себе Париж боевых побед: вокзал Аустерлиц, бульвар Севастополь и улицу Одессу. И сдавшая Мец и Седан. Вспоминается старинная шуточка эпохи Франко-прусской войны 1871 года, построенная на созвучии «Седан» и «Ses dents»: «Pourquoi la France a perdu la guerre? Parce qu’elle a perdu Sedan» («Почему Франция проиграла войну? Потому что она растеряла свои зубы»). Вот эти выпавшие зубы здесь и продаются. Пистолеты, шпаги, тесаки, парадная форма и ордена, которые когда-то зарабатывались жизнью, а теперь покупаются за деньги.
Да и сам «Поль Бер», как и соседний «Серпетт», тоже потеряны Францией. Это чужие владения. С 2005 года ими управляет группа недвижимости Grosvenor, принадлежащая Джеральду Кавендишу Гросвенору, шестому герцогу Вестминстерскому. Англичане ликуют на Сент-Уэн.
И Жанны д’Арк на них нет. Потому что рядом, среди бронзы, там, где она в витрине поднимает свое знамя, висит плакатик, мало относящийся к старой Франции. На нем написано: «Здесь говорят по-русски!»
Мы звери, господа́
В пригород Аньер-сюр-Сен можно попасть через мост Клиши. Это как в Москве двинуться в Химки от Левобережной улицы. Как раз за мостом находится «Кладбище собак» – Le cimetière des chiens. Это одно из старейших в Европе кладбищ домашних животных.
Его основали в 1898-м, выкупив землю, адвокат Жорж Армуа и знаменитая журналистка-феминистка Маргарит Дюран. Бывшая актриса «Комеди Франсез», экстравагантная красавица, гулявшая по Парижу со львом на поводке, она защищала не только женщин, но и их меньших братьев.
При входе погребены знаменитые животные вроде сенбернара Барри, который спас в горах сорок путников и был убит сорок первым, памятник полицейским собакам Доре и Папийону, колонна в честь Мусташа, полкового пса, сопровождавшего в походах Старую гвардию и лапой салютовавшего Наполеону.
Хотя кладбище и называется «собачьим», оно состоит из четырех частей: для собак, для кошек, для птичек и прочих. Среди «прочих» есть бедный кролик, покоящийся под камнем с надписью «Missing you, Bunga», и даже лошадь, принадлежавшая самой Дюран.
Лежат здесь собаки и кошки, сыгравшие роли в кино, но гораздо больше животных, сыгравших главную роль в жизни обычных мужчин и женщин. «Милая Микет», «милый Помпон», «наш маленький Рамзес», «Билл, брат мой», «Станислас: ум и храбрость».
Очень странно видеть на надгробиях котов и собак портреты хозяев. Есть о чем подумать. В совместной жизни с женщиной есть весьма деликатный момент. Не те, о которых вы можете сейчас подумать, а вот конкретно тот, когда ваша подруга неожиданно обращается к вам со словами: «Котик, сделай то-то и еще вот то!» В этот момент у вас раз и навсегда отрастают усы, лапы и хвост, и ничего уже с этим не поделаешь. Не станешь же скандалить: «Птичик, не смей никогда называть меня котиком!»
В Сети женщины делятся между собой тайными именами, которые они дают своим мужьям и приятелям: «Мой любимый терпит все: и Мася, и Кузенька, и Будюнечка, и даже Малыш и Ушастик». «Свинух и Жирдос», – отвечают другие. А третьи признаются, что выбирают стандартные международные «дарлинг» и «лав», потому что это позволяет даже в самых сложных, экстренных случаях не путаться утром в постели.
Дамы, взывающие к национальной идее, предлагают что-то вроде «Князь мой светлый» или «Сокол мой ясный», но это тоже не очень-то работает. Ты думаешь сначала, что это для тех, кто перечитал в детстве «Слова о полку Игореве», но потом попадаешь на форум мусульманских женщин, которые обсуждают, можно ли при родителях упомянуть ласковое прозвище мужа и не равнозначно ли это разгуливанию голой по гостиной.
А когда проверяешь, как обстоит с этим дело в Западной Европе, обнаруживаешь там точно такие же форумы и клички, с той единственной разницей, что котята котируются по обе стороны границы, а вот зайцы на чужбине мигом превращаются в кроликов. Видимо, в образе зайце воплощена наша мечтательная северная натура, наша неизбывная грусть, страдательность, а в бездуховной Европе любят кроликов за их неукротимую вирильность.