– Лил дождь, было темно, я ехала и плакала за рулем, от этого видимость была совсем плохая. И вот на пешеходном переходе на Сиреневом бульваре я и почувствовала удар. Я даже не вышла из машины, боясь увидеть, что наделала. Вокруг не было ни души, и из неоткуда выскочил молодой парень, спросил, все ли у меня в порядке, сказал, что пешеход мертв. Я сидела и молчала. Я не знала: может, это сон, может, мне весь этот ужас снится, и я сейчас проснусь и пойду, как всегда, пить утренний кофе. Но я все не просыпалась и не просыпалась.
Она стояла у стола, как школьница у парты, отвечающая урок. Женьке стало ее очень жаль, захотелось посадить на стул, но он понимал: для нее сейчас никого нет, кроме мужа и дочери, и не стал нарушать ее исповедь. По мере рассказа ее слезы усиливались, и из беззвучного он прекратился в истерику с тяжелыми всхлипываниями.
– Тогда парень взял тело под мышки, я видела это в свете фар, и утащил в кусты. Затем, вернувшись, он сел в машину и резко, видимо, чтоб я пришла в себя, сказал: «Гони», – продолжила Елена Ивановна свой тяжелый рассказ. – Он сказал мне, что никто не видел и человеку уже не помочь, а мне жизни уже не будет и чтоб я ехала домой и молчала. Изменить уже ничего нельзя, а от признания в полиции будет только хуже. Я сто раз себя проклинала после за то, что уехала оттуда, да что там, миллион. Я проживала после эту ситуацию тысячи раз и каждый раз умирала там, с тем человеком, которого сбила.
– Это все чудесно, трагично, с надрывом, – вдруг сказала резко Серафима, чем вывела всех из оцепенения. – Но при чем тут мой муж?
– Тем парнем был Роберт, – сказала тихо Елена. – В тот вечер деньги ему сунула я сама, все, какие были в кошельке, среди них оказалась и моя визитка. Он позвонил через месяц, в день похорон мамы, и потребовал денег. Я вновь отдала все, что было в кошельке, и так продолжалось из месяца в месяц. Ему было все мало и мало, тогда он начал угрожать мне. Но видел, что это в принципе бессмысленно, я даже ту злосчастную машину продала, сказала мужу, что деньги вложила в банк, который прогорел, и тоже отдала Роберту. Больше нечего было просить, и тогда он потребовал меня устроить его на работу. Если честно, я подумала, что человек хочет сам зарабатывать, и решила, что это мой шанс отделаться от постоянных требований денег, но план его был другим. Устроившись на работу, он начал тебя обольщать, так нарочито и неприкрыто, что мне было страшно, что же будет дальше. А дальше было только хуже.
– Зачем вы ее слушаете? – ухмыляясь, сказал Роберт. – Она все лжет.
– Заткнись! – рявкнула Сима и сказала Елене: – Продолжай.
– Он понял, что недавно ты его вычислила с любовницей и долго терпеть не будешь, – продолжила Елена без слез, то ли устав плакать, то ли эта часть ее истории была не такой для нее больной, – поэтому решил торговать твоими секретами.
– Она врет, – довольно уверенно закричал Роберт и вскочил, но Женька его осадил резким жестом, приказав сесть на место.
– Кому он их продавал, я не знаю, меня же периодически заставлял красть ключи от лабораторий и узнавать пароли от сигнализации. Я тихая и забитая женщина, меня не воспринимали как опасность и потому спокойно, шутя, за чашкой чая в обеденный перерыв рассказывали все свои секреты.
– Откуда ваши отпечатки пальцев на кортике? – спросил Женька.
– Роберт знал, что вскоре ему придется очень сильно торговаться с Симой, и он видел, как она хочет этот кортик. Сказал мне, что Эльвира Альбертовна устроила эту показушную пропажу специально, чтобы поторговаться и выпросить за него больше. Поэтому отправил меня к ней с этой миссией.
– В котором это было часу? – уточнил Женька.
– Я думаю, что пришла следом за Симой, потому что Эльвира Альбертовна посмеялась и сказала: «Так и думала, что пойдет вереница торгующихся». Она назвала огромную цену, которая была непосильна Роберту, после чего он стал на меня кричать и требовать денег на покупку оружия. Когда нас видел Богдан, мы ругались из-за того, что я сказала ему, что больше не буду этого делать и, как только мы приплывем, я пойду в полицию. Дочка уже большая, и мой страх сделать Елизавету в переходном возрасте целью насмешек и издевательств из-за матери-зечки исчез, его уже нет, я должна очистить совесть.
На этих словах красивая девятнадцатилетняя девочка Елизавета, которая до этого так свысока смотрела на мать, подошла к ней и обняла. Крепко-крепко, расплакавшись ей в грудь».
Из воспоминаний прошедшего вечера Женьку выдернула Аврора.
Видно, так должно было случиться,
Вечер свои двери раскрывал,
Он позволил мне в тебя влюбиться,
Он мне много счастья обещал.
Под завесой темной и волшебной
Мне казалось, что судьба твердит:
«Вот свершилось, будут перемены.
Радость ждет нас где-то впереди».
Все сейчас трепещет ожиданием,
И душа поверит, как всегда.
Знаю, утром разочарование
Из зеркала взглянет в мои глаза.
Пусть, но в этот вечер я забуду
Про условности и этикет,
Я поверю, я счастливой буду,
Завтра счастье превратив в секрет.
– Как вам Елизавета? – спросил он девушку, закончившую петь.
– Очень любит себя, – сказала Аврора, – в девятнадцать ей кажется: весь мир у ее ног. И она еще не догадывается, что это быстро проходит. Странные отношения с матерью, очень любима отцом. Еще мне кажется, у нее есть увлечение сейчас – женатый мужчина. Я прочитала ей свое стихотворение на эту тему, и она сказала что-то типа: «Напиши, мне есть кому это прочитать». Если это так, то это плохо, не должны такие красавицы, как Елизавета, встречаться с женатыми мужчинами, таким образом они обесценивают свою красоту.
– Вы прекрасно поете. Знаете, я уверен, что если люди занимаются каким-то делом, которым горят, то они преображаются. Вот вам очень идет петь, – сказал Женька.
– Вы льстец, – улыбнулась Аврора.
– Есть такое, – согласился Евгений довольно, словно бы его похвалили.
– Самое ужасное, – решила сменить скользкую тему Аврора, – что мы так и не узнали, кто же убийца.
– Да, согласен, на кортике отпечатки пяти человек, – начал он рассуждать.
– Как на двери в общественном туалете, – усмехнулась девушка.
– Я сказал так же, – удивился Женька, – и тут либо я, жутко тривиален, либо мы мыслим одинаково.
– Серафимы с Максимом, когда они смотрели кортик, – стала перечислять девушка, – Елены Ивановны, что была там, как она говорит, тоже с миссией покупки, и Ленчика, который объяснил это тем, что Эльвира Альбертовна хвасталась им за столом и давала посмотреть, что, кстати, жена его подтверждает. Получается, все отпечатки имеют свои законные оправдания там быть, а реальный убийца мог быть в перчатках.
– Что-то тут не так, что-то не вписывается в картину преступления, – сказал Женька, задумавшись, и вдруг произнес неожиданное: – А можно я у вас в душ схожу? Не думается мне так, понимаете, целый день на жаре, и сейчас, как щенок, на тахте буду спать, пожалейте.
– Вообще, я жалостная, – ответила Аврора, смеясь, и принесла ему чистое полотенце.
Когда теплая вода окутала Женьку, то жизнь стала прекрасна и не хотелось думать об убийствах и предательствах. Не хотелось ему представлять и завтрашнюю головомойку от начальства. Сейчас под маленькой струей этого теплого душа ему почему-то хотелось думать о девушке Авроре и как-то остро в душе радоваться тому, что вот сейчас она одна, не выскочила замуж за однокурсника, не нашла себе скучного коллегу за соседним столом в банке и у Женьки есть шанс, маленький шанс, быть рядом с ней счастливым. Его поразила мысль о том, как он быстро забыл изменщицу Ольгу, и в который раз порадовался, что все произошло так, как произошло.
Может, от мыслей, от которых он даже закрыл глаза, может, от шума воды Женька не сразу услышал стук в дверь.
– Заходи, – сказал он.
В дверь заглянула испуганная Аврора, но, увидев Женьку неглиже, еще больше испугалась и закричала на него.
– Вы сдурели?
– В смысле, – не понял Женька и, схватив с вешалки полотенце, прикрылся.
– Вы сказали: «Заходи», а сами голый, – пояснила Аврора, подняв на него глаза.
– Когда ты стучишься в душ к мужчине и слышишь шум воды, ты думаешь, он моется одетым? – здраво рассудил он. – Я думал, у тебя что-то срочное.
– У меня срочное, – согласилась Аврора, – жена ваша пришла.
– Какая? – удивился Женька.
– А у вас их что, десять? – возмутилась Аврора. – Которая Катерина с дочкой Никой от первого брака, – пояснила она.
– Где она? – спросил Женька, вытираясь, а Аврора, вновь смутившись, отвернулась.
– В коридоре за дверью стоит, – сказала она. – Я ее боюсь, вдруг она меня бить пришла, вид у нее встревоженный.
– Зовите ее в каюту. Встревоженный вид – это плохо, потому как сейчас он у нее должен быть счастливым, – сказал Женька слова, непонятные для Авроры, но она подчинилась. Когда он вышел из душа, Катя уже сидела на той самой тахте, где собирался спать сегодня ночью Женька.
– А ты, смотрю, времени не теряешь, – усмехнулась она.
– Это не то, что вы подумали, – сказал Аврора честно, но получилось комично, и Женька хмыкнул.
– Чья бы корова мычала, говори уже, – парировал Женька Катерине беззлобно.
Катя посмотрела на Аврору, потом на Женьку и, удовлетворившись его кивком головы, сказала:
– Я поставила ему червяка на телефон, скоро тридцать часов, и он умрет. Если мы оставим его там, останется мусор. Если он не тот, то пустяк, а если мы ошиблись, то огромный след.
– Это плохо, очень плохо, – сказал Женька задумчиво, – к нашим косякам только остатков червя не хватало.
– Время почти полночь, если я постучусь к нему, это будет подозрительно, – рассудила Катерина.