За соседним столиком сидели две русскоговорящие барышни, которые после пяти минут легкого трепа предложили мне временные и (на мой взгляд) сомнительные услуги в моем же номере, но за такие деньги, что даже я в самые наглые моменты ценообразования не смел бы анонсировать ни одному клиенту такой сумасшедший тариф за час работы.
Я решил пересмотреть прейскурант по возвращении в Москву, допил кельтский напиток и пошел в номер. Естественно, один.
Булькая шампанскими газами из ушей и из красивых прозрачных глаз, в половине третьего ночи в комнату ввалилось тело ненаглядной:
– Завтра у тебя встреча с Зинулей. Молись на меня… – сказала любимая и тут же, совершенно не стесняясь, можно сказать, при живом муже, отдалась дедушке Морфею… Я дочитал Paris Match и присоединился к дедушке и любимой.
– Таким образом, в том, что дочка выросла клинической дурой, а сын – «голубым» болваном, виноваты мы оба. И Алексей, мой покойный муж, и, конечно, я. Все разрешали, всему потакали. Так ничего и не получилось. Леша был все время занят на работе, строил империю. Построил. Но семью практически развалил. Его бесконечные девки сводили меня с ума. А он, в общем-то, порядочный человек, и передо мной из-за этого комплексовал. Напокупал детям домов, квартир, денег давал, не считая. А толку? Как говорит одна моя знакомая: мои дети – уроды. Но это же мои уроды, я все равно их никогда не брошу и буду любить. Просто как-то хотелось их проучить. А они… Не учатся. Никак. Не знаю, что делать. Помогите. Посоветуйте.
Она действительно была хороша в свои сорок с чем-то. Статная, синеглазая, с красивой фигурой, ухоженная, классная и… очень несчастная, несмотря на впечатляющее и вполне натуральное декольте.
– А вот этот, в штанах?
– Это так, Александр Андреевич, от безысходности. Не обращайте внимания.
Честно говоря, я и до этого не обращал.
Потом, за обедом, мы еще долго обсуждали траст в Лихтенштейне, обязательное высшее образование, работу для детей, условия получения ежемесячного, не очень большого дохода, благотворительность и тому подобные детали и вещи. Она решила, что я буду одним из директоров фонда и траста, вместе с ее довольно милыми подругами и лихтенштейнскими адвокатами.
Ближе к вечеру, уже в нашей гостинице, мы с любимой оставили троих когда-то очень близких людей реветь на плечах друг у друга. Бывший муж куда-то делся. Наверное, пошел еще раз по вчерашнему адресу. Видно, понравилось.
Уходя, мы, чуть улыбаясь, лишь помахали им на прощание. Я пока был не нужен.
Любимая была уверена, что все теперь в этой семье будет хорошо.
Через час мы выбирали в «Картье» кольцо, как заслуженный подарок для любимой. Я прибавил к полученному гонорару еще столько же и с удовольствием пошел платить за ювелирный шедевр. Она сразу достала его из красной коробочки и надела на безымянный палец. Кольцо действительно было очень красивым. Неожиданно, поравнявшись с Вандомской колонной, любимая остановилась.
– Кстати, дорогой, а где половина гонорара, который ты сегодня получил? И вообще, что ты сделал? Ну лицо с экрана, ну бабочка, ну узнали тебя. И что? Всю работу сделала я!
Нет, все-таки с коллегами работать как-то спокойней. И не так дорого. Хотя и не так душевно.
Две свадьбы и одессит
Самолет тряхнуло еще раз, и, занервничав, Толик начал интенсивно икать.
– Ик – это заблудившийся пук, – обрадовал меня Кацман одесским афоризмом из пятого класса школы, расположенной недалеко от Привоза.
Толик очень гордился тем, что окончил это очень среднее учебное заведение на все пятерки. Однако сведущие люди (вроде меня) знали, что у папы был темпераментно-тяжелый (ТТ) роман с директором школы Цилей Романовной, которая гордо, прилюдно и страстно обволакивала на пляже Кацмана-старшего своими сто тридцатью килограммами красоты и таким образом за что-то мстила маме придурка. Мама в долгу не оставалась.
Шутку про «ик» я слышал в жизни довольно часто. Первый раз еще на «русском выпускном», второй – лет десять спустя, на «немецком». Каждый раз, когда происходит очередной выпуск Толика из тюрьмы, он так шутит. Китч на Земле обетованной был недолгим в данном случае. Израильтяне поняли без экспертизы, что Толик перешел в новую шкалу: быть среди евреев-тысячников (один еврей-идиот на тысячу умных) ему стало скучно. Теперь кнессет должен был по идее внести Кацмана в Красную книгу еврейской фауны, как исчезающий экземпляр редкого дебила. Но Толя был моим другом детства, и с этим надо было считаться.
Мы летели с тель-авивской свадьбы, на которой всемирно известный торговец антикварным фуфлом Анатоль Кацман подарил молодым ворованного Клевера. Это был широкий жест одессита. Продать его не представлялось никакой возможности, так как картина находилась во всех розысках, в каких только могла числиться, а видоизменить шедевр, разрезав его на части, или усилить каким-нибудь дополнительно пририсованным поленом Поленова было никак нельзя, так как он был очень маленький. Гордый антикварщик (в подтверждение дороговизны и подлинности подарка) приложил к завернутому в золотую фольгу холсту каталог разыскиваемых картин с заложенной клеверовской страницей.
Когда настало время говорить тост, Толик был уже теплее, чем тель-авивская жара вокруг нас, и поэтому соображал еще меньше обычного:
– Шобы мой подарок с пейзажо́м радовал молодых в вашей спальне, как Берточка (это мама невесты) радует Борю (папа жениха). Ну так я прошу прощения, что Клевер без рамы. Пацаны, когда брали пейзажик, раму оставили на вечную память хозяину, шоб ему было не скучно думать о прошлом. Но вещь от этого совсем не поплохела, шоб вы у меня были живеньки и здоровеньки, как я вас люблю, больше покойной тещи, шоб она там лежала и не думала вставать.
По наступившей паузе Толик понял, что свадьба его не поняла, но не понял почему и решил на всякий случай вывернуться:
– А еще, Анечка, – продолжал тысячник, обращаясь теперь напрямую к невесте, – я хочу дать тебе совет. Стой там и слушай сюда, моя девочка, как же ты на меня похожа… В первую брачную ночь, когда посчитаете конверты и разденетесь, садись на Зяму сверху. Надоест, устала – встала и ушла. Можешь пойти посмотреть на остальные подарки и сравнить их с моим. Сразу поймешь, кто тебе друг, а кто пришел поесть на халяву.
Гости, отсмеявшись над чудиком из Берлина, давно танцевали, а Бертин муж, бывший штангист, кстати, по-прежнему скрупулезно бил соплеменника. Знаток жизни и антиквариата в полулежачем состоянии изловчился и прокусил штангисту икру. Мастер спорта международного класса заорал так, что оркестр в панике смолк. Гости и родственники, быстро сообразив, что по традиции за свадьбу платит отец невесты, а из-за ядовитых кацмановских укусов штангиста могут увезти в больницу и счет придется делить на всех, тут же связали тысячника и вызвали полицию.
И вот, выйдя из местного кошерного СИЗО, Толик прямиком поехал со мной в аэропорт, попутно поинтересовавшись, не забрал ли я назад Клевера, хотя бы без подрамника.
В еврейском салоне бизнес-класса было, как и положено в Израиле, довольно шумно, за исключением левого угла, где блонда в красных ногтях так всосалась в какого-то южанина (на радость остальным гостям), что даже у искоса наблюдающего за ними старого хасида по очереди шевелились пейсы. Влюбленные тискали друг друга до того момента, пока одного из них не позвали на посадку в Милан. Девушка осталась одна и томно закрыла один глаз, поправив кожаную синюю юбку. Стало скучно, но тут нас (включая набор из синей юбки и красных ногтей) позвали на посадку.
После взлета «одесское животное», которое еще в салоне, глядя на любовь других, как следует «накатило», при взлете добавило недостающее и, как следствие, на воздушной яме начало интенсивно икать. Будучи человеком малопьющим, я сделал вид, что сплю и к «кретинеску» (одесское родовое прозвище всех членов и членш семьи Кацманов) отношения не имею. Мы летели из Израиля «бритишами» в Лондон на неделю русских антикварных аукционных торгов. Я знал, что хочу купить, Толик (как всегда) думал, кому бы что продать.
В процессе Толиковой икоты около нас остановила свои жалкие формы оформленная в корпоративные цвета стюардесса с тележкой, напитками и легкими закусками.
– Would you like to drink something? Wine? Spirits?
Полиглот Толик сносно говорил на двух языках: русском и украинском, знал еще немного идиш (что в Берлине кое-как сходило за немецкий), перешел с традиционной икоты на духовно-раскатистую отрыжку и бодро ответил:
– Гив мне айне кляйне бутерброд мит колбаса салями… Унд русский водка, чурка английская.
Я откинул кресло и искусственно захрапел на весь салон, вурдалакски почмокивая…
– I beg your pardon?
Разочарованный примитивизмом альбионской дочери, Толик между тем интенсивно настаивал на своем:
– Гив мне пофрессен [ «пожрать» – новый идиш] айне кляйне бутерброд мит колбаса салями, «козабелая»!
– Sorry. I am not with you, sir… – продолжала сопротивляться «белая коза» с многовековой колониальной выдержкой и улыбкой.
И тут от Толи вышла потрясающая по глубине фраза, которая заставила меня подняться вместе с креслом, потеряв при этом как естественный, так и искусственный сон начисто.
Обдавая ушатом презрения воздушную идиотку, Толя, глядя своими карими одесскими в ее голубые английские, скривив при этом уничтожающий рот, довольно внятно сказал:
– И вообще. Ду ю спик инглиш, тупидзе?
Это был гениальный, потрясающий по точности и емкости философский вопрос в салоне бизнес-класса «Бритиш-Фигитиш Airways», когда-либо заданный стюардессе. Мне даже захотелось в порыве гордости обнять друга-идиота.
Но тут произошло непредвиденное.
Приятная и, очевидно, или недотисканная, или недоцелованная блондинка, сидевшая через ряд, обратилась к нам на хорошем немецком и сказала:
– Я могу вам помочь? Я училась в швейцарской школе под Цюрихом.
– Шо несет эта мурзилка? – поинтересовался у меня пьяненький Толик.