– А вы кто Петру Сергеевичу будете? – поинтересовался доктор.
– Брат, отец, духовник и совесть, – отрапортовал я.
– Аааа… Так вы же адвокат Добровинский? Понимаю, понимаю, – заюлил врач. – Тогда хорошо. А то такой вопрос, видите ли, щепетильный… что ли. Короче говоря, Петр Сергеевич жив. Полежит недельку, понаблюдаем и выпишем. Ну, может, стенты придется когда-нибудь поставить. Но больше такой ерундой чтобы не занимался, скажите ему. Угробит себя. А ему жить да жить. И законы издавать. Вот за финансовую амнистию надо будет скоро голосовать. А он здесь…
Ничего не понимая, я кивал головой в знак согласия.
Тем временем врач продолжал гнуть свое:
– И забыть эту виагру. Я вам скажу по секрету: есть кое-что намного лучше и эффективнее. А виагра – это вчерашний день…
Человек в неотстиранной крови на зеленом халате начал мне перечислять названия препаратов, которые Петр Сергеевич должен принимать вместо «этой гадости».
«За чужую эрекцию еще два часа надо набросить…» – решил я и вернулся в «ожидальню».
Пока я рассказывал (без подробностей), что произошло и каковы прогнозы консилиума, глядя на всех присутствующих, адвокатская мысль о том, что из просто хорошего клиента Петр Сергеевич со своим инфарктом сейчас переплыл в отличные, радостно бурлила мозг и кишечник. И все благодаря одной маленькой синюшной таблеточке… И еще кое-чему – вечному.
Такова c’est la vie… как говорили в Одессе.
На лестнице меня под руку взяла жена сына:
– Мне можно правду, Александр Андреевич. Что с ним?
Кому-то в этой семье надо было рассказать, как оно есть на самом деле. Я выбрал ее. Все равно сегодняшний день стал виртуальной передовицей под названием «Шило в мешке депутата Пети, или Виагра, секретарша и дети» в газете «Правда. Как она есть», и никуда от этого Петручио уже не сдристнуть.
Но ее реакция меня потрясла.
– А я ему говорила. Я говорила этому дурачку: «Перестань жрать эту гадость. Козленочком станешь».
Я посмотрел внимательно в эти серые глаза родственницы, принял долгожданный валидол, попрощался со всеми и плюхнулся в машину.
– Вам звонят из офиса, – услышал я невозмутимый голос водителя Игоря.
На часах – 22:30. Странно.
Голос ассистентки был бархатный и нежный, уже как из другого мира:
– Александр Андреевич! А вы не заедете бумаги кое-какие подписать? В офисе только я осталась. Сижу, скучаю. Вас жду.
– Нет! – рявкнул я так, что огромный Игорь втянул от страха шею в голову. – Я еду домой! Меня там ждет любимая, ужин и сука Джессика. Сука в хорошем смысле слова. Понятно?
– Ну и зря. Подумайте, пока я собираюсь… – то ли услышал я в трубке, то ли после сегодняшнего вечера у меня начались простые и незамысловатые глюки. Факт тот, что у Белого дома связь, к счастью, как всегда, оборвалась.
«Что себе позволяет персонал! – в гневе подумал я, досасывая больничный валидол. – Демократия, двадцать первый век. Распустились. Ужас. Завтра же наведу порядок! С боссом заигрывать. Безобразие! На ночь глядя… Знаем мы эти штучки. Только что видел все своими глазами…»
И уже железным голосом Зевса, полным решимости и принципиальности, сказал водителю:
– Давай быстренько в офис. Мне документы кое-какие надо подписать. А то без меня там все встанет, ляжет и сядет. А ты пока съездишь на заправку и машину помыть там не забудь.
Игорь понимающе кивнул.
Фраза «…безвременно ушедший, сгорел на работе…» куда-то запропастилась.
Настроение было хорошее. Жизнь продолжалась.
Поцоватый заяц
«Я поцоватый заяц, я конченый мерзавец…» – неожиданно запел телефон, лежащий на столе в ресторане «Семифреддо». Несколько человек за соседними столиками повернулись ко мне улыбками.
– Это прокурор, – объяснил я, чтобы ничего не объяснять. Люди понимающе закивали.
Для каждой группы людей в телефоне есть свои позывные.
Клиенты вызванивают песню «Помоги мне…» из «Бриллиантовой руки», любимая – «Упаси тебя боже лукавить со мной», коллеги и подчиненные из офиса – «Another Brick in The Wall» группы «Пинк Флойд», что же касается друга детства Толика Кацмана, то он – «поцоватый заяц». Просто и понятно.
Анатолий был коренным одесситом. Моя мама говорила ему, что он еврей-тысячник: один идиот на тысячу умных. Толик не обижался и обещал в дальнейшем стать хотя бы сотником. Мама ушла из этого мира, не дождавшись.
Кацман эмигрировал юнцом из Одессы в Германию в начале семидесятых, объявил берлинским властям, что он этнически их человек, что он пострадал от фашистов и коммунистов и поэтому нуждается в срочной и обширной денежной сатисфакции.
В то время немцы безоговорочно верили несчастным эмигрантам из СССР.
Толик хотел, получил и долго получал все возможные благоденствия и социальные пособия Федеративной Республики:
– как фольксдойче – гражданство. Помогло легкое знание идиша;
– как пострадавший во время Второй мировой войны. Доказательством служило фото дедушки (фас и профиль), арестованного в двадцать четвертом на Привозе за карманную кражу. На дедушку Толя был похож оттопыренными, как у сахарницы, ушами, носом и немного характером;
– как инвалид из-за перенесенной в детстве ангины. Толик рассказывал властям, что он практически импотент и от этого очень страдает. Иногда он пытался доказать это помощнице врача на медосмотре и поэтому еще получил пособие за «дурку»;
– как безработный. Это была чистая и единственная правда в его биографии. Толя никогда не работал и работу считал унижением;
– и, наконец, как многодетный отец и многодетная мать одновременно. В доказательство «привозной ариец», или, вернее, «ариец с Привоза», публично кормил некую девочку Сонечку грудью. То, что ребенку было чуть меньше шестнадцати, кое-кого смущало, но думать об этом «дойчландам» было как-то нетолерантно. Дети должны питаться в любом возрасте.
В 2000 году официальные немецкие негодяи засомневались в правдивости жития одессита и начали расследование. Но деньги платить продолжали. В 2013 году расследование подошло к концу, и стало ясно, что «херр» Кацман дурил Бундесу голову больше сорока лет. «Кацман капут!» – сказали немцы и объяснили почему. Разведкой было установлено, что единственная связь Толика с Великой Отечественной войной заключалась в том, что во время оккупации Одессы румынами бабушка Кацман два раза в год, первого мая и седьмого ноября, бесплатно давала подпольщикам в знаменитых одесских катакомбах. Перенесенная в детстве ангина на половую сферу «херра» Толика, как он уверял, не повлияла, и количество сделанных им детей было огромно. Никто и не скрывал, что дети Анатолия объединены в международном движении с сайтом на «Фейсбуке» под названием «НПГ»: «Наш Папа – Гондон». С Сонечкой была вообще запутанная история. Во-первых, выяснилось, что она была не дочкой, а во-вторых, Толик ей грудь не давал: там было все по-другому, и за это сажают. А в-третьих, «Соня – не дочка» ни с того ни с сего родила такого же лопоухого, как Толя. Пособие по безработице вывело налоговую Германии из себя окончательно. Выяснилось, что циничный обманщик всю свою сознательную жизнь спекулировал антикварным фуфлом, искренне считая, что на настоящих предметах гешефт не сделаешь, и налоги никогда не платил. «Истинные арийцы так не поступают!» – решили власти и, присмотревшись через сорок лет, с ужасом обнаружили, что Анатолий Кацман – еврей! Моему другу детства грозила долгая тюрьма, лишение гражданства и многомиллионный штраф. Толик обиделся, обозвал всех антисемитами и навсегда уехал на следующую (после главной исторической родины) родину – в Москву. Здесь никого не интересовало этническое происхождение Кацмана, так же как элементы биографии и работы в подполье его бабушки Хаи, и то, что молодую жену Толика зовут опять-таки Соня, и почему их первенец Беня младше мамы всего на пятнадцать лет. Москва, в отличие от Берлина, была на редкость нелюбопытна.
Лучшей мелодии, чем «поцоватый заяц», для звонка Толи Кацмана я найти не мог.
– Группенребе, привет! – услышал я знакомый голос. – Как поживает гхений адвокатуры?
Я молчал, как гефилте фиш об лед. Толику можно было не отвечать. Он обычно разговаривал сам с собой и иногда даже начинал спорить и покрикивать себе в ответ.
– Ты знаешь, где я? Так я тебе отвечу. Я в Тель-Авиве.
Безопасных стран для Толика осталось не так уж много. Германия постаралась разослать его координаты по всей Европе. А вот обе родины, может быть, даже в пику немцам, Кацмана любили. Старые счеты…
– Ты мине очень нужен! Я тут при приличных лавэ. Шо такое недоверие в трубке уже? Я не могу разбогатеть без твоего разрешения? Я высылаю тебе бизнес-класс на завтра. Но в самолете много не ешь. Тетя Роза уже сегодня умрет, чтоб она была жива и здорова, и завтра на поминках будет очень вкусно. Ты любишь шкварки и шашлык из гусиной печенки со штруделем и корицей? Ой, я тебя умоляю! Оставь свой холестерин на работе и прилетай налегке. Нет, ты шо, не понял? Толик за все платит. Чус!
Я сидел в шоке, без движения, вросший в стул, совершенно онемевший, проглотив морской язык и жареные помидоры с салатом. От удивления я начал жевать что-то невкусное.
Очнулся я, когда сосед по столу пытался достать из меня часть своей салфетки. Кого-то из нас двоих ему стало жалко.
Запив салфетку граппой, мне пришлось рассказать друзьям про тетю Кацман. Про Толика и так все всё знали.
…Розочка была в Одессе известнейшим персонажем. Всю свою сознательную жизнь (после покупки диплома фельдшера) она проработала «мадам пи-пи». Сначала в туалете на Привозе, а уже потом в лучших одесских ресторанах. Как сортирный работник, Роза Львовна зарабатывала очень серьезные деньги. Мой дедушка шутил, говоря, что Роза Кацман берет из туалета работу на дом, иначе объяснить такие заработки было нереально. Город сходил с ума, глядя на Розочкины бриллианты. Когда тетя возвращалась с работы, вид у нее действительно был какой-то серый и слегка обоссанный. Но в субботу!.. В субботу Роза одевалась так, что бульвары трогались мозгами, и даже Дюк поворачивал голову ей вслед с пьедестала. Кроме того, она была на редкость красива и прекрасно сложена. Зеленые «висячие» глаза подчеркивали два огромных изумруда в еврейских ушах. А костюмы «Шанель» появлялись у нее раньше какого-нибудь захолустья типа Женевы. Советские моряки везли из загранки все самое лучшее только ей и брали новые заказы. От косметики и нижнего белья до вечерних платьев и перчаток. Всех членов семьи Кацман в приличные дома не пускали, но для нее делали исключение. Она была замужем восемь раз, и из них семь мужей умерли почти своей смертью.