Таньку уговаривать не пришлось. Она долго стучала, скреблась и даже говорила разные рекламные слова, но дверь в спальню была уже предусмотрительно мной закрыта на ключ.
Я не стал уточнять, что, несмотря на то, что я учился во ВГИКе, лавры Романа Полански с его четырнадцатилетней американской историей мне не светят; что мне даже для скоротечных отношений нужны чувства и любовь; что моя женщина – это тридцать лет, и не важно, сколько ей на самом деле, – она должна себя так чувствовать; и как говорила моя бабушка: «Поспать, поговорить и кофе попить» с девушкой по вызову не удастся. Танюша восприняла бы этот монолог за ахинею и ответила бы что-то типа: «Да ты не парься, за все уплачено…» Вот почему я сделал вид, что сплю, уважаю Уголовный кодекс и ничего не слышу. Было начало третьего январской ночи тысяча девятьсот девяносто седьмого года.
…Гости Никаса лежали в салате от смеха, и выступающий с тостом на сцене Владимир Вольфович Жириновский не понимал, что происходит за десятым столом.
– Так что вы хотели спросить, Александр Борисович? – вспомнил я, убирая рукопись.
– Дело в том, что я сейчас пробую на одну роль актрису – Татьяну К. из Нижневартовска. Очень хорошая, хара́ктерная актриса. А по некоторым разговорам сейчас понимаю – точно она. Но я даже не знаю после вашего рассказа, что теперь делать… И вообще, у нас сложились отношения… Любовь, можно сказать. Может, правда, это не та Таня-малолетка, хотя сердечко там, где вроде должно быть. Точно, как вы и описывали. Я могу вам показать ее фото?
Я посмотрел на экран телефона и задумался. Сказать правду? Мой товарищ расстроится. Обмануть? Нельзя… И он все равно расстроится.
– Вы же знаете, Александр Борисович, что проститутка – это профессия, а бл…ть – это черта характера. Но согласитесь, что это сочетание довольно редко встречается в повседневной жизни.
– Как же вы неправы, дорогой коллега, – вздохнул главный плейбой отечественного кинематографа и романтически закрыл глаза.
«И действительно, – пронеслось через мозг. – Что-то я погорячился с выводом…»
В семье не без урода
– Я стесняюсь… Речь идет о таких интимных вещах…
Странные люди все-таки. Можно подумать, что в этом офисе когда-то говорят о чем-то другом. За суммарные часы, выросшие в годы, проведенные в собственной переговорной, я наслушался такого, что любой интим для меня – просто новостная хроника журнала «Мурзилка».
– Интим, дорогая, – это наше все. Вы видели мою коллекцию эротики? Что-нибудь из этого?
– Да, видела. И, признаться честно, сразу хотела из вашего офиса уйти. Мы с мужем – бывшие коммунисты и к таким вещам непривыкшие. Но речь совсем не об этом. То есть, конечно, об этом, но не совсем. Видите ли, у меня есть сын. Бедный мальчик женат… Нет, правда, не улыбайтесь. Да, я была против. Если бы вы поговорили с ней, вы бы тоже были не «за». Но мой дурачок как затвердил: «Люблю, люблю…» Пришлось нам жениться.
– Это как – «пришлось нам жениться»?
– Ну так… Мы же все должны были ее терпеть.
«Еврейская свекровь бывает и у русских!» – подумал я.
– Она некрасивая?
– Нет, она даже очень…
– Совсем дура?
– Физтех и Кембридж. Хитрая тварь.
– Плохой характер?
– Так сразу не скажешь. Но я ее раскусила.
– Вы, случайно, с Люси Рувимовной не были когда-то знакомы?
– Кто это?
– Моя мама.
– Не была. А почему вы спросили? Давайте я вам все расскажу, и мы решим, сможете вы нам чем-то помочь или нет.
Я согласно кивнул.
– Как они познакомились, вам не интересно? Поняла. Ну хорошо. Хотя у нее родители такие хорошие, дедушка был членом ЦК КПСС, чекист, мать с Валерием Николаевичем – тоже известные партийные работники в прошлом. Так все хорошо нам с отцом казалось вначале… После свадьбы мы решили, что они будут жить у нас. Муж купил когда-то большой дом, и мы поселились там все вместе. Наперекосяк все пошло у них не сразу. Первые дни все вроде было хорошо. Месяца полтора-два. Потом я начала замечать что-то, что меня, конечно, не могло не… задеть. Это же мой мальчик. Ну вы понимаете. Например, сын уходит на работу, а она спит. Представляете? А потом встает и бегает, как какая-нибудь потаскуха, час по лесу. Румянец нагуливает.
– Какой кошмар… И вы ее не убили?
– Нет. Дальше – хуже.
– Не сомневаюсь. Хотя услышанного уже достаточно.
– Какое счастье, что вы так меня понимаете. Так я продолжу? Всю жизнь я делаю своему сыну на завтрак сырники со сметаной и манную кашу с маслом и вареньем или свиные молочные сосиски. И вдруг эта гадость мне говорит: «Дима должен быть в хорошей физической форме, нельзя его пичкать вашей вредной едой. А бутерброд с салями – просто яд. Это все каменный век: вы моего мужа травите. Я каждые два месяца живу как веганка. И Дима тоже будет веганцем». Веганка она… Я ей, конечно, тут же сказала, кто она. А эта коза недоеная мне ответила. И началось… Короче, мы не подружились, но она взяла и родила. Рожала, понятное дело, чтобы моего дурачка удержать. Но ребенок получился просто нереальный: красавец, умничка – на нее совсем не похож. В общем, сейчас дело дошло до развода. Она хочет оставить себе ребенка и участок на Ильинке, который мы с отцом им подарили на годовщину свадьбы. Ну и дом шикарный скоро закончим строить. Естественно…
– А вы ей вместо этого готовы купить небольшой участок на Хованском? С оградкой…
– Дело немного в другом. Я даже не знаю, как объяснить. Мой мальчик… Понимаете… Он то готов, то не готов. Я же все вижу. Я же мать…
«Сто процентов – она не отец. Хотя в этой семье все может быть по-другому».
– «Видите» в смысле – следите?
– Ну что вы так сразу! Ну хорошо. Слежу. А что? Они живут в моем доме! И вот вы знаете, все хорошо вроде, что они ругаются. Развод назревает. А потом – бац! – интим… И он на пару дней как шелковый. Ничего не видит, никого не слышит: «Таня, Таня…» Лучше Тани нету дряни! Как зомби. Не знаю, что там она с ним делает, только вся моя работа насмарку.
– Понимаю ваше разочарование…
– И вот я к вам пришла.
– А что вы хотите, чтобы я сделал? Познакомить сынишку с кем-нибудь? Но это, скорее, к господину Листерману. Я могу познакомить только с Джессикой. Поговорить с вашей невесткой и выяснить, что она такое вытворяет, чего я не знаю? Но лучше спросить вам самой у вашего младенца. Или пусть полюбопытствует ваш муж. А так – «моя твою не понимай» – как говорит наш дворник Али Бердыкудлыев. Если они созреют на развод, тогда это, конечно, ко мне. А пока… Не вижу. Извините.
– Ну хорошо. Я вам расскажу. В конце концов, мы взрослые люди. Он ночью кричит. Вот я сколько лет замужем, а мой муж, извините, конечно, за всю нашу жизнь звука не издал.
«С такой женой, как ты, я бы тоже не кричал. Я бы ее молча душил…» – подумал я. Партийная дама определенно начала мне капать на мозг.
– А вы не думаете, что ваша невестка, например, просто зажимает своему любимому кое-что дверью. Ему нравится – он и кричит. Потом посмотрят на результат и два дня пишут роман «Пятьдесят оттенков синего». Вы дверь в спальне проверяли?
– Ужас какой вы говорите, Александр Андреевич! Помогите мне, пожалуйста. Я хочу добраться до правды. Хочу знать, что там у них происходит! Что она с моим мальчиком делает, эта шкода!
«Если то, что я думаю, то, скорее, “Феррари”, а не “Шкода”…» – пронеслось в голове.
– В общем, я решила пойти на крайние меры и установить везде камеры…
«Нет. Моя мама была просто подарком ангелов по сравнению с этой Крысильдой».
– Я даже с дочкой посоветовалась. Но она – аудитор и в этом ничего не понимает… Сын ее называет «ботаничкой». А она просто хороший специалист и любит свою работу. В пять лет попросила меня на день рождения подарить ей счеты. Представляете?
Я представил. Есть дочка. Значит, по крайней мере два раза в жизни кто-то уестествил эту кикимору. Должно быть, спьяну. А если эякуляция шла на трезвую голову, то надо срочно посмотреть на мужа. Похоже, что он просто герой.
– Вот моя просьба. Она что-то делает, и я не понимаю что. Но главное – это развод. Хочу, чтоб она ушла. Мы с отцом так долго не выдержим и умрем.
«Не худший вариант, вообще-то… – подумал я. – Какую гадость только ни предлагали мне в этом кабинете… Свекровь… Интересно, на что бы такая была способна в тридцать седьмом…»
– Я подумаю, Нина Павловна. Дайте мне неделю. А вы пока поищите у молодых… есть ли у них что-нибудь из кожи, латекса… такое, ну вы понимаете. Или цепочки какие-нибудь, что-нибудь из набора юного дантиста прошлого века – щипцы, зажимы. Может, найдете хлыстики какие…
Через два дня я сидел на террасе московского гольф-клуба и тихо млел с закрытыми глазами на летнем солнце. Был будний день, и любопытствующие глаза не должны были нас найти в одиннадцать утра. По-моему, я заснул, когда неожиданно почувствовал на себе какую-то приятную тень.
Красивое слово «куртизанка» подразумевает под собой профессиональную деятельность, присущую отношениям, растянутым во времени. В отличие от всяких там коротких отношений. Аля была, может быть, самой известной куртизанкой Москвы. В восемнадцать лет к ней прицепилось прозвище Эсти, и лишь немногие знали ее настоящее имя. Две версии происхождения были мне в свое время рассказаны ее бывшим мужем (я был ее адвокатом, и он зачем-то хотел рассказать ее адвокату биографию бывшей супруги в кулуарах Пресненского суда): «Эсти» – от английского «эстимейт», что по-нашему означает «оценка» (псевдоним прилип потому, что именно так она смотрела на каждую мужскую особь, появлявшуюся в орбите), и «Эсти» – как эстафетная палочка. Что тоже понятно. Бывший супруг, очевидно, ожидал, что, шокированный всем услышанным, я в зале суда выскажусь приблизительно так: «Ваша честь, достопочтенный суд! Я отказываюсь от своей клиентки! Она – низкая, продажная женщина и, вы не поверите, спит с мужчинами ЗА ДЕНЬГИ! Я оскорблен в лучших чувствах и больше не хочу с ней разговаривать». То есть согласно логике этого «рогационного марала», я, по идее, вообще не должен ни с одной женщиной, кроме моей йоркширихи Джессики, не то чтобы работать, а даже общаться.