– Но один долг не отменяет другой.
София посмотрела на сына. Он умолял ее всем своим видом.
– Ничего не получится, Альберт, – его мать покачала головой.
Она видела, как он мучается.
– Мне стыдно, мама. Избавь меня от этого.
И внезапно Бринкман поняла, что ему сказать. Что это ей должно быть стыдно, а не ему. Она не заглянула Альберту в глаза. Он сидел в инвалидном кресле. Она привыкла видеть его уверенным в себе и исполненным достоинства, но сейчас парень выглядел подавленным. Разбитым. Как будто она предала его, как когда-то Лотара…
– Тебе нечего стыдиться, – только и сказала София.
Сын словно не слышал ее, думая о чем-то своем.
– Помню, была среда, – тихо сказал он. – Двадцать минут пятого. У меня только что закончились уроки, последний – шведский. Я ехал домой на велосипеде. Возможно, в компании Густава. Было тепло… Велосипед позвякивал, когда я въезжал на холм. Асфальт был новенький, гладкий… Дома я приготовил поесть, включил музыку на кухне, открыл дверь на террасу. Потом переоделся, поехал на теннисный корт. Играл с друзьями, мне было весело. Вероятно, выиграл, но это не имело никакого значения. Я возвратился домой в хорошем настроении, я был свободен. Потом пришла Анна. Я принял душ, переоделся, мы пообедали вместе на террасе с видом на зеленую лужайку. Потом появилась ты. Мы сидели и беседовали. Затем сели в поезд и поехали в город, в кино. Все просто, как и должно быть.
Грусть делала голос Альберта приглушенным.
– Я часто вспоминаю то время, до аварии, – добавил он. – Такой должна быть моя жизнь. Я думаю о том, чего нет. Я хочу туда.
– Все будет хорошо, – пообещала София.
То же она говорила на кухне в доме Ивонны.
– Мы ничего не забыли? – спросил Альберт.
– Сложный вопрос.
– Не такой сложный, как кажется. Ты можешь на него ответить, мама.
Теперь в голосе юноши зазвучали умоляющие нотки. София покачала головой.
– Нет, не могу.
Альберт смотрел прямо на нее, сквозь нее. Он выглядел сосредоточенным, как будто балансировал, пытаясь удержать на лбу шест. Как будто все понимал, чувствовал, что скрывает его мать.
– Ты никогда не освободишься от этого, мама… Ты не найдешь покоя… даже если у тебя получится то, что ты сейчас затеяла.
– Что ты имеешь в виду, Альберт?
– То, что ты затеяла. Потому что если мы не сделаем все возможное, чтобы вернуть домой Лотара и Йенса, я за тобой больше не пойду. Никуда.
17Лима
– В девяностые годы мы расстреливали коммунистов из «Сендеро Луминосо». Потом – террористов в Ираке, Афганистане и Западной Африке. И всё за деньги. – Кинг Идальго чешет щетину на подбородке. – Сейчас нам нужно заботиться о больной матери, а это тоже стоит денег. Поэтому, прежде чем мы начнем, я задам тебе один неприятный вопрос: «Сколько?»
Обоим братьям Идальго, Кингу и Виктору, за пятьдесят – висячие усы, ковбойские шляпы, животы выпячиваются под ковбойскими куртками. На поясах – серебристые «беретты». Братья сидят за столом во дворе собственного дома в Лиме.
– Об этом мы еще поговорим, – отвечает Арон Гейслер. – Сначала – о самом задании.
В этот момент во дворе появляется их мать – высохшая, скрюченная старуха. Она передвигается маленькими шажками, ставит на стол кувшин с вином и четыре бокала. Мешкает. Но потом, чувствуя нарастающее нетерпение братьев, спешно удаляется. Кинг и Виктор смеются о чем-то своем, переглядываются. Кинг бросает вслед матери оскорбительную реплику по-испански, из которой Арон понимает только слово «шлюха». Братья буквально давятся от смеха. Старушка исчезает в доме. Виктор наполняет бокалы.
– Вы действительно заботитесь о ней, – замечает Гейслер.
– Да, она для нас много значит, – отвечает Кинг с нежностью в голосе.
– Где ваш отец?
Лица обоих мрачнеют.
– В заднице у дьявола, – тихо отвечает Виктор.
Арон поворачивается к Лееви.
– Ты и в самом деле считаешь, что нашел тех парней?
Финн пожимает плечами.
– Я нашел то, что ты хотел.
– Не совсем.
– Они, конечно, не идеальны, но…
– Так что там с оплатой? – перебивает Кинг, жуя спичку.
– Пока ничего, – отвечает Арон. – Поговорим, когда все сделаем.
– Мы так не работаем, – говорит Кинг.
– Я так работаю.
Мертвая тишина.
– Надеюсь, вы не забудете о нашей несчастной маме? – подает голос Виктор.
– Вы получите более чем достаточно.
Кинг вытаскивает изо рта спичку. Его брат замирает.
– Вам предстоит устранить дона Игнасио Рамиреса. Вы возьмете его дело и получите хороший куш, – заявляет Гейслер.
Братья переглядываются, затем дружно смотрят на него.
– Кто такой этот дон Игнасио? – спрашивает Кинг.
– Кокаиновый король из Западной Колумбии. Торгует с Европой, но не только.
– И он богат? – интересуется Виктор.
– А сам как думаешь? – Арон раздраженно щурится.
– Насколько богат? – допытывается Кинг.
– Вы останетесь довольны, – заверяет его Гейслер.
Братья обмениваются несколькими репликами по-испански. Идея стать кокаиновыми королями в Колумбии им нравится.
– О’кей, – говорит Кинг. – Что надо делать?
– Мы отправимся в Колумбию, добудем все необходимое и будем ждать звонка моего шефа. Потом нападем на них, – рассказывает Арон.
– А если у нас не получится?
– Тогда мы умрем.
Братья снова улыбаются.
– Тогда мы умрем, – повторяют они, поднимая бокалы.
– Но не раньше, чем сходим в бордель. Это совсем недалеко, – весело предлагает Виктор.
Арон и Лееви качают головами.
– Там есть и мальчики, – говорит Кинг.
Все четверо заливаются смехом.
18Стокгольм
– …в туалете. – Томми раздраженно убрал мобильник.
Эдди зашел в мужской туалет. Прошелся из конца в конец, проверил каждую дверь – никого. Склонился над раковиной, поднял глаза к зеркалу. Спросил себя, можно ли доверять этому парню? Признался себе, что не стал бы.
Боман тщательно все продумал и отрепетировал. Он старался скрыть свое волнение за негодованием, равнодушием. Получалось неважно.
В этот момент в туалет вошел Янссон. Не обращая внимания на коллегу, он встал возле алюминиевого писсуара и расстегнул ширинку.
– Ну что… – прохрипел Томми, все еще не глядя на Эдди. Вытащив член, он направил его на голубую емкость с ароматическим средством.
– Ничего, – ответил Боман.
Увеличенная простата Янссона пускала прерывистую струю с интервалами в несколько секунд.
– Ты уверен? – Томми задержал дыхание.
– Достаточно, – кивнул Эдди.
Струя ударила по алюминию.
– Странно ты выражаешься, – заметил Янссон. – «Достаточно»… Что за дурацкое слово?
Он застонал от боли, выпуская из себя оставшуюся мочу.
– Достаточно уверен, – повторил его подручный.
Тут Томми впервые за все то время, пока они находились в туалете, посмотрел ему в глаза. Его острый, как иголка, взгляд заставил его подельника содрогнуться.
– Неужели Эдди Боман наложил в штаны?
Эдди опустил глаза.
Янссон застегнул ширинку и подошел к раковине, возле которой стоял его подельник.
Они оказались близко, слишком близко. Эдди в полной мере ощущал исходившую от Томми темную, разрушительную силу. Он хотел отступить на шаг назад, но не смог двинуться с места.
– Я задал вопрос. – Янссон повернул кран.
Шум воды наполнил помещение, эхом отразился от кафельных стен.
– Я тебе уже ответил, – выдавил из себя Боман.
– Ты это серьезно, Эдди? – Томми выдавил на ладонь пару капель жидкого мыла.
– Да.
Янссон поднял глаза к зеркалу и вымыл руки, а потом пальцами приподнял верхнюю губу и принялся разглядывать свои зубы. Прожевал что-то, подвигал языком. Еще раз ополоснул ладони, закрыл кран и вырвал из держателя кусок бумажного полотенца. Промокая руки, он не спускал глаз с Эдди.
– Ну хорошо…
Новая волна исходящей от Томми темной силы обдала Бомана холодом. Это был ужас, питаемый ненавистью, отвращением и вытесненными страхами. Подземное озеро дремлющих в душе чувств. Эдди ощутил приступ удушья и пустоту внутри.
– За дурака меня держишь? – поинтересовался Янссон.
Его собеседник замотал головой.
– Ну хорошо, Эдди…
Боман вперился в Томми взглядом, словно пытаясь таким образом удержаться на ногах. Янссон театрально округлил глаза.
– Хочешь испепелить меня? – прошептал он.
Эдди опустил глаза в пол.
– Нет уж, смотри, – приказал Томми.
Боман послушался. Янссон выставил вперед указательный палец на правой руке и нажал воображаемый спусковой крючок.
– Пиф-паф…
Бумажное полотенце упало на пол.
Томми направился к выходу. Эдди прикрыл глаза. Где-то за его спиной хлопнула дверь.
Янссон шагал по коридору полицейского участка. Чертов ссыкун… Он не должен был обращать внимания на перемены в Эдди, даже если замечал их. Томми раздражался и злился на себя за это. То, что ссыкун сомневается, нормально. И даже его сопротивление в какой-то степени тоже нормально. Следователя удивила скорее несвойственная Эдди уверенность. До сих пор он знал Бомана другим – ссыкуном, который ни на что не может решиться.
Шаги Янссона стучали по коридору. Коллеги кивали ему с разных сторон: «Привет, Томми!» Но он не замечал их.
И потом, этот страх… Ведь Эдди Боман боялся. Как мальчишка, вздумавший впервые перечить отцу.
Психоанализ рулит.
Томми позвонил в отдел командировок и заказал билет до Праги.
Эдди чувствовал себя загнанным в угол. Пялился в зеркальце заднего вида, как параноик.
Дома он ходил из угла в угол, не находя себе места. Кот Мэнни благоразумно скрылся из вида. Мысли путались. Боман присел, вздохнул. Он ничего не чувствовал, кроме страха – утробного, темного, опустошающего. Такой легко переходит в агрессию, не подконтрольную разуму. Но только не сейчас. Теперь с этим покончено. Внезапно Эдди поразило ощущение собственной ничтожности, уязвимости. Стены на кухне были высокими и темными, и ему стало страшно. Он не хотел быть один.