Потом была ночная электричка. В темноте предместья выглядели еще уродливее, чем при свете дня. Боман сидел в вагоне, расставив ноги, и в задумчивости ворочал во рту языком – челюсти так и ходили. Где-то в желудке поднималось знакомое, но забытое чувство – словно вдруг зашевелился впавший в спячку зверек. Тот самый, который заставлял Эдди кидаться в драку или убегать… Дикий зверек, темное чувство…
Еще немного – и в вагоне ночной электрички сидел другой, прежний Боман. Он взмолился – и Небо услышало его две остановки спустя. Их было пятеро – все молодые, расслабленные, навеселе… Они вошли в вагон и направились прямо к Эдди. Громкие, бесстыжие, они излучали агрессию и искали только повода для драки. Их пятеро – он один. Удача, в которую трудно было поверить.
– Чего пялишься, сука? – спросил тот парень, что шел последним, и хлопнул Бомана по макушке.
Отлично…
Эдди встал, пошел за парнями и схватил последнего за шиворот. Развернул его к себе, ударил кулаком в лицо. Хрустнули хрящи – это сломался нос. Изо рта хлынула кровь. Зубы… Зверек внутри Бомана застонал от блаженства.
На мгновенье группа замерла. Теперь они должны были убить его.
Первый удар пришелся в голову, и он разбудил Эдди, придал ему энергии. Полицейский подскочил на месте и занялся парнем номер два. Пару раз стукнул его кулаком по голове, встряхнулся и с такой силой обрушил кулак на голову следующего, что тот потерял сознание. С четвертым оказалось сложнее – у него был нож. Эдди несколько раз ударил его в лицо. Хлынула кровь, и парень рухнул на пол. Номер пять решил применить какой-то отработанный прием – идиот. Боман схватил его за горло, повалил на пол и отделал до полубессознательного состояния.
Теперь он был счастлив, здоров и весел. Но нужно было торопиться. Эдди знал, что его ждет, когда они очухаются.
Он рванулся вперед, дернул стоп-кран и побежал дальше, к началу поезда. Вытащил из держателя аварийный молоток. В голове что-то колотилось – или Эдди слышал их приближающиеся шаги? Поезд начинал тормозить. Боман размахнулся, обрушил молоток на оконное стекло и сжался в комок, спасаясь от рассыпавшихся брызгами осколков. Затем выпрыгнул на ходу, упал и покатился по траве.
Поезд стремительно удалялся. Под колесами пробежали огненные змейки – это сработало аварийное торможение. Несколько секунд Эдди лежал неподвижно, пытаясь понять, не сломал ли он себе что-нибудь. А потом поднялся, сразу ощутив прилив сил.
Через четверть часа он выдохся. Огляделся – вокруг стеной стоял лес. Эдди нагнулся, уперев руки в колени и пытаясь ввести дыхание в ритм.
Ненависть к самому себе – вот то, что до сих пор двигало им в жизни. А насилие было лишь лекарством – от страха и от одиночества, от стыда и от переживания собственной незначительности.
Дома на кухне Мэнни прыгнул ему на колени. И замурчал, когда хозяин приласкал его.
Потом Эдди достал ноутбук и при помощи шпионской программы подключился к компьютеру Томми Янссона. Ничего интересного. Боман надел наушники и прослушал запись с встроенного микрофона. Эта программа запускалась сама собой, как только появлялся звук. И была очень чувствительной.
Сначала Эдди услышал шаги. Потом все стихло, и программа отключилась. Затем как будто скрипнула и снова захлопнулась дверь. Программа отключилась – и так несколько раз. А затем как будто бы застучала клавиатура и… зазвонил телефон.
Боман услышал голос Томми. Тот как будто что-то записывал на бумаге.
«Повтори по буквам», – попросил он кого-то.
И снова заскрипел по бумаге грифель.
«Я передам им все немедленно», – сказал Янссон.
Эдди прижал наушник к уху, пытаясь расслышать малейший звук. Томми снова набирал на мобильнике какой-то номер. Пошли гудки… Потом Янссон заговорил по-английски… Если так можно было назвать этот жуткий волапюк[21] почти неузнаваемых слов. Томми сообщил, что Гектор Гусман и Соня Ализаде в «Линкольн Навигаторе» и что их опознал свидетель.
Гектор Гусман? Откуда Янссону это может быть известно?
И что за свидетель, черт его подери…
30Северная Атлантика
Все летело к черту.
Всплески ЭКГ были слабыми. Йенс, обливаясь потом, вручную качал воздух. Любая попытка остановить кровотечение терпела неудачу. Доктор Стеве ругался себе под нос, а София превратилась в автомат и делала все, что ей приказывали. При этом все трое были едины в главном ощущении – они теряют Лотара. Физраствор, плазма крови – всего этого было недостаточно, чтобы его удержать.
Внезапно Стеве остановился и всплеснул руками.
– Что вы задумали? – испугалась Бринкман.
Медик огляделся, пробурчал себе что-то под нос, развернулся, опрокинув стол. Алюминиевый таз полетел на пол, а доктор Стеве исчез за дверью.
– Куда вы, эй?! – закричала София.
Она оглянулась на Йенса – в его глазах застыл тот же панический страх. А Лотар лежал на кушетке почти как труп.
– И что теперь делать? – спросила Бринкман.
Валь молчал, продолжая качать воздух.
Но дверь распахнулась – не прошло и минуты. Вошел доктор Стеве с двумя паяльниками и удлинителем, который он с порога бросил Софии. Та поспешила к розетке.
Паяльники накалились. Врач взял их в обе руки и склонился над Лотаром. По комнате пошел запах паленого мяса.
У Бринкман помутилось в голове. Теперь она окончательно превратилась в бездушный инструмент в руках доктора Стеве. Двигаясь как в тумане, женщина выполняла его приказы. Зажимала Тидеманну внутренние артерии, набирала шприцы. Контролировала все, что можно было контролировать, вытирала лоб со лба Стеве. Делала, что должна.
София вернулась к действительности не раньше, чем был наложен последний шов. Она оглядела груду пустых ампул и окровавленных тряпок, а потом посмотрела на Лотара – у того как будто прибавилось краски в лице.
«Как?» – спросила медсестра доктора одними глазами.
Стеве стянул с руки окровавленную латексную перчатку.
– Мы стабилизировали его состояние, несмотря ни на что.
Бринкман привычным движением зафиксировала нитку и бросила иглу в груду мусора.
– И?..
– Он выкарабкается.
Врач вышел из комнаты. София встретила взгляд Йенса, стоявшего в изголовье койки.
– Мы больше не можем играть жизнью этого мальчика, – сказала она.
И тут ее затрясло. Сначала руки – от подмышек. Женщина сжалась, сомкнула пальцы в замок на груди, но дрожь не унималась. Валь подоспел со словами утешения. О том, какая она молодец… Но сейчас они мало значили для Софии. Скорее ей хотелось бы услышать от него что-нибудь оскорбительное, чтобы наорать на него, велеть закрыть пасть и послать к черту.
– Спасибо, – только и сказала она.
31Стокгольм
Прокурор Черстин Андерссон жила в Энебюберге в доме из зеленого мексиканского кирпича.
Томми прошел к двери по выложенной камнем дорожке. Он уже бывал здесь несколько лет назад, на празднике по случаю пятидесятилетия Черстин, с огромным букетом цветов. Тогда еще ее муж – тряпка нетрадиционной секс-ориентации – рыскал по всему дому в матросской куртке и угощал всех бутербродами.
Три звонка из хрипловатого динамика по ту сторону массивной деревянной двери. Прокурор Андерссон встретила его радушной улыбкой – ярко-красная помада на губах и вообще слишком много косметики.
– Ах, Томми…
Он проследовал за ней в зал по выложенному каменной плиткой полу. Черстин, как всегда, цокала на высоких каблуках – она была маленького роста.
Янссон озирался по сторонам. Лестницу охраняли два фарфоровых зверя в натуральную величину – ягуар и пума. Стены украшали яркие китчевые картины. Томми поморщился – ужасный вкус.
Навстречу им вышел отвратительного вида белый терьер.
– Ее зовут Вовсингер, – представила свою любимицу Андерссон. – Иди сюда, моя маленькая…
Голос у прокурора был громким и резким.
– Какая умница! – восхитился Томми.
Больше всего на свете ему сейчас хотелось пнуть наглого зверя с остатками какашки под хвостом. Но он держался…
– Может, посидим на воздухе? – спросила Черстин и, не дожидаясь ответа, направилась в сторону веранды.
Они вышли на деревянную крышу с бассейном – маленьким, дешевым и ненужным. Точно налитая дождем лужа в дальнем углу крыши.
Там, на крыше, они сели за стол друг напротив друга.
– Ты соорудила себе бассейн? – спросил Томми.
– Да, – кивнула Андерссон, давая понять, что не желает развивать эту тему.
Появился ее муж с подносом.
– Вы знакомы с Якобом? – улыбнулась хозяйка дома.
– Конечно, – кивнул Янссон. – Здравствуйте, Якоб.
– Привет, привет… – отозвался противный сладкоголосый хозяин.
На нем были слишком высоко подвернутые бежевые штаны и свежевыглаженная рубашка в полосочку. Муж Черстин был гомиком и одновременно не был им – как такое было возможно, Томми никак не мог взять в толк. Такие, как он, валяли дурака по телевизору в рождественских программах. Голубой – понятно с первого взгляда. Но с женой и детьми…
Уж не была ли Черстин лесбиянкой? Что, если их брак не более чем соглашение? Янссон терялся в догадках.
Ее муж поставил на стол стаканы и графин.
– Спасибо, Якоб, этого будет достаточно, – сказала прокурор и улыбнулась мужу, точно ребенку.
– Пожалуйста, – кротко, опять-таки как ребенок, отозвался тот.
И ушел.
Черстин посмотрела ему вслед, а потом перевела взгляд на Томми:
– Так почему ты захотел встретиться со мной именно у меня дома?
– Так удобнее, – ответил Янссон.
Андерссон улыбнулась одними губами, налила себе лимонада из графина.
– Нет, не поэтому. Зачем ты здесь, Томми?
Она отставила графин. Напускного радушия как не бывало. Теперь в голосе Черстин засквозили привычные агрессивные нотки. Янссон работал с ней много лет. Как руководитель она была далеко не подарок. Коллегам не нравились ее постоянные перепады настроения, а также привычка подтрунивать над сотрудниками. Поэтому люди бежали из ее отдела кто куда. Андерссон была карьеристкой – вечно в поиске, вечно недовольна и… никогда не устает. Все это Томми давно знал. И принимал в расчет, когда планировал эту беседу.