Томми сел на диван, взял пульт и включил телевизор. Откинулся на спинку, приложив ко лбу холодную банку. Экран замигал, а потом Янссон увидел боксерский ринг и разгоряченную публику. Рестлинг. Какой-то американский канал, доступный благодаря параболической антенне.
На ринге – Большой Самоанец, волосатая горилла с татуировкой на всю морду, валтузит жилистого парня в клетчатой рубахе с короткими рукавами. У клетчатого на голове бандана. Он похож на шофера-дальнобойщика и делает вид, что ему больно. Визжит, скачет по рингу. Забивается в угол, где его настигает «горилла». Волосатый хватает беднягу обеими руками, поднимает его и бросает через канат. Публика неистовствует.
Томми открывает пиво. Опустошает банку в четыре глотка. Рыгает – коротко и громко. Откидывается в кресле, тянется за второй банкой… С ней он разделывается в пять глотков, и отрыжка получается не такая звучная. Достает из упаковки третью, потягивает не спеша. Закрывает глаза… «Дальнобойщик» скачет уже за пределами ринга. Самоанец гонится за ним, кричит, бьет себя в грудь. Янссон болеет за «дальнобойщика» – тот простой парень, и к тому же белый.
Таким было последнее шоу в его жизни. Толстая веревка – около сантиметра в диаметре – затянулась вокруг его шеи. Томми успел просунуть в петлю два пальца, но это его не спасло. Мужчина за его спиной был силен и уперся ногой в диван. Он крепко держал веревку, у Янссона не было шансов.
Потом перед ним встал Эдди Боман.
– Эдди, какого черта?..
Крики беснующейся на телеэкране публики, джаз и пневмогайковерт из автомастерской слились в один сплошной гул. Гудело все тело Томми. Но еще невыносимее было отчаяние – он не хотел умирать.
– За мной Майлз, – сказал Боман. – Убери пальцы, это не слишком умно. В твоих интересах поскорее покончить со всем этим. Выдохни.
– Ты жалкий ссыкун, Эдди, – прохрипел Янссон. – Оба вы жалкие ссыкуны.
Веревка резала пальцы и горло. Лицо Томми налилось кровью, глаза выкатились из орбит. Но ни Эдди, ни Майлз ничего этого будто не замечали. Они ничего не объясняли, не перечисляли его преступлений, не выказывали ненависти. Они пришли лишь за тем, чтобы убить его.
– Мы могли бы договориться, – хрипел Томми. – У меня есть деньги…
Они не слушали. Боман разглядывал фотографии на стене. Сорвал свою, Майлза и Софии. На Янссона он старался не смотреть.
И тут Томми стало ясно, что все кончено.
Кончено то, что началось много лет назад, когда он выбрал эту дорогу, стал убивать и совершенно слетел с катушек. Он думал, что после этого с ним станут считаться, зауважают. И ошибся, потому что как был, так и остался никем. Скорее наоборот – каждая смерть делала его ничтожнее и мельче, пока он в конце концов не исчез совсем. Томми испарялся. А сейчас он умрет, такой одинокий и невидимый. И никто этого не заметит.
Это не та мысль, с которой комфортно умирать.
Веревка натянулась, как будто Эдди и Майлз собирались отрезать Янссону голову вместе с пальцами.
Что, если Томми ошибался с самого начала, когда решил, что может распоряжаться чужими жизнями? Тогда все было иначе, и он, конечно, не предполагал, что когда-нибудь будет сидеть вот так…
Фотографий Моники и девочек он уже не видел. Перед глазами у него стоял сплошной туман. Но не забытье – спасение, защитная реакция. Слишком невыносимым было для Янссона осознание тотального поражения. Чем меньше кислорода получал мозг, тем сильнее было отчаяние Томми.
Наконец его поглотила темнота. Но он все равно неистовствовал. В голове его звучали самые страшные проклятья, хотя наружу не вырывалось ни звука. Это Янссон созерцал свою темную душу.
Так он и умер. Ненависть и ощущение собственного бессилия – вот что испытал Томми перед тем, как низвергнуться в пекло преисподней.
Ингмарссон отпустил веревку, и голова Янссона упала.
Эдди и Майлз посмотрели на труп на диване. Подбородок Томми упирался в грудь, мышцы лица были расслаблены, глаза открыты. Живот под залитой пивом футболкой перекосился влево. Ноги под столом согнулись под неестественным углом.
– Надо закончить, – сказал Майлз, опуская тело Янссона на пол рядом с диваном.
Боман принес ему из кухни молоток и сел рядом с плоскогубцами в руках.
Между тем в матче по телевизору наметился перелом. Большой Самоанец метался по рингу, совершенно обессилевший и как будто потерявший ориентацию. В то время как «дальнобойщик» оправился и, набросившись на противника, опробовал на нем прием «бостонский краб». Лицо Самоанца выражало нечеловеческие страдания.
Майлз с интересом следил за поединком, одновременно выбивая Томми зубы кухонным молотком. Последнее требовало немалой сноровки. Кровь потоками стекала у Ингмарссона между пальцев. Некоторые зубы выбить не удавалось, и их приходилось вырезать ножом.
Эдди щипцами отламывал Янссону верхние фаланги пальцев. Они падали, отскакивали от пола, и он собирал их, пересчитывал и клал в пластиковый пакет вместе с окровавленными зубами.
Управившись, Ингмарссон с Боманом подняли тяжелое тело и перетащили его в ванну, наполненную перед этим крупной солью. Они тщательно зарыли Томми в соль, позаботившись, чтобы ни малейшей части тела не осталось на поверхности.
Потом они убрали в гостиной, протерли пол и замели следы. На экране Большой Самоанец просил пощады.
Эдди вытащил семейные фотографии из рамок и сжег их в пепельнице. Эмили, Ванесса и Моника плавились, превращаясь в пепел, вместе с молодым, уверенным в себе Томми. Потом дошла очередь до Софии, Майлза и самого Эдди.
На экране Самоанец вопил от боли, колотил по полу огромной ладонью, а «дальнобойщик» тянул его за ногу. Потом откуда ни возьмись на ринг выскочила группа апачей.
Боман выключил телевизор.
Обратно летели молча. В Арланде сели на автобус до Центрального вокзала. И там, в зале ожидания, пожали друг другу руки.
В этот момент Эдди затруднился бы описать свое состояние. На душе было хорошо и паршиво одновременно. Но он и не стремился выбирать между двумя крайностями, а просто принимал все как есть. Майлз, похоже, проявлял более сильную склонность к рефлексии. Он остановил на Бомане долгий взгляд, а потом неожиданно сказал:
– Ну, что… жизнь продолжается…
Отпустив руку Эдди, Ингмарссон исчез в толпе в направлении выхода на Васагатан.
Боман остался стоять посреди людского потока. Теперь он мог идти куда захочется.
Но ощущение неограниченной свободы было мнимым. Эдди не сомневался в том, что ему нужно делать. Он знал это давно, просто искал способ осуществить задуманное.
И нашел.
Эдди набрал номер Каролины.
– Мне нужна твоя помощь, – сказал он.
Они встретились час спустя в Гамластане. Вместе прогулялись до церкви Святого Николая. Было тепло, по улицам бродили толпы туристов, развевались шведские флаги… Эдди держал Каролину за руку. Ему нравилась ее близость.
– Я был уверен, что умру, – говорил он. – Когда Томми подвесил меня на цепи в квартире… когда я полетел за тобой в Колумбию… когда пробирался сквозь джунгли к вилле Игнасио Рамиреса… когда застрелил того типа, который держал тебя. Но ничего не произошло, смерть так и не явилась за мной.
– Разве это плохо? – спросила Бергер.
– Нет, – ответил Боман. – Просто это несколько все усложняет, я бы сказал.
– Усложняет? – Журналистка почти рассмеялась.
– Смерть, на которую я рассчитывал, стала бы расплатой за мое преступление.
Женщина не отвечала – она ждала продолжения. Этот вопрос висел в воздухе со дня их второй встречи.
– Я избил одного парня, и он умер. – Эдди сказал это так вот просто, потому что не знал, как иначе.
Бергер отстранилась.
– Кто он был?
– Рикард Эгнелль… Житель одного из северных пригородов двадцати с лишним лет. Мы встретились в парке. Он был с приятелями, я – один.
– И об этом никто не знает?
– Томми Янссон знал и шантажировал меня этим.
– Но Томми Янссон мертв.
Боман промолчал.
– Когда это случилось? – спросила его спутница.
– Давно.
– Тебе, конечно, потребовалось некоторое время прийти в себя, все как следует обдумать…
Эдди усмехнулся.
– Потребовалось. В моем распоряжении было достаточно бессонных ночей.
Каролина молчала, глядя на камни мостовой.
– Я должен поговорить с его родителями, – сказал Боман, – и хочу, чтобы ты помогла мне в этом. Ты позвонишь в дверь и скажешь, что я сижу в машине и могу рассказать, как все было, если они только того пожелают. Сам я не могу этого сделать.
Журналистка остановилась. Оглянулась на Эдди, все еще бледная.
– Ты понимаешь, что это значит?
Он кивнул.
– Понимаю.
Каролина сощурила глаза.
– О чем ты думаешь? – спросил Боман.
– Так, о своем…
Журналистка отвернулась.
Они поехали к северным пригородам. Бергер села за руль, взяла руку Эдди и положила себе на колени. Ему сразу полегчало.
Он остался в машине, когда Каролина постучала в дверь. Открыл отец Рикарда. Они перекинулись несколькими фразами, после чего журналистка вошла в дом, и дверь закрылась.
Тишина в салоне давила. Эдди смотрел на свои руки. Сердце билось нервно и беспокойно.
Спустя несколько минут, растянувшихся в вечность, Каролина поманила его рукой.
Он достал мобильник и набрал номер одного из коллег-полицейских.
– Это Эдди Боман, – представился он.
А потом признался в убийстве Рикарда Эгнелля, сообщил адрес, где находится, и попросил коллег соблюдать осторожность при задержании.
После этого Эдди вышел из машины, и ее дверца захлопнулась с глухим стуком. Некоторое время он стоял на дороге. Дети катались на велосипедах, мальчишки гоняли по асфальту теннисный мяч. Солнце сияло, облака напоминали хлопковую вату. Ветра не было.
Путь к порогу по мощеной дорожке оказался бесконечно долгим. Боман думал, что никогда не дойдет туда.