Она отпила кофе и не чувствуя вкуса. Тело напряжённо отслеживало кинесику темноокого незнакомца, считывая малозаметные эмоциональные сигналы. Интересно, есть ли у него девушка или, может, жена? Что она чувствует, находясь изо дня в день с таким человеком, имея право касаться его?
Амина сошла бы с ума в первые же полчаса, хотя бы от собственного несовершенства и невозможности соответствовать статусно и психологически.
И потом. Профайлинг? Мистер Само Совершенство начитался детективов.
— Но ваше мнение учитывает мистер Липицкий.
— Да, но… Но может и не учитывать. Мое мнение — просто бонусная услуга, если можно так выразиться. На самом деле, оно ни на что не влияет.
— Но вы же понимаете, что он никого не убивал?
Ну, конечно. Малика сама себя задушила.
— Убийство в полностью замкнутом пространстве, — попыталась втолковать своему визави Амина. — Дом в охраняемом посёлке на сорок домов, ключи от дома только у вашего брата, испорченные камеры на подъезде к дому, испорченные камеры в охранном управлении посёлком, отсутствие лая. Вы знаете про собак? Собаки, знаете, очень лают, когда по участку ходят посторонние люди.
— Собаки были у соседей.
— Да, но соседям не нужно портить камеры в охранке, а собаки все равно лают на посторонних, даже через забор.
— Я пока не видел дело, как и мой адвокат. Я решил, что прежде всего нужно встретиться с вами.
Амина только руками всплеснула. Мысленно. Зачем с ней встречаться, она вообще ни на что не влияет, дело ведёт следователь, а не группка ученых. Хотя… Это в России незначимо, а вот в Англии… В Англии это может создать прецедент. Может или нет?
Она так ушла в свои переживания, что не сразу осознала, что произошло.
Сначала она услышала звук, после почувствовала на коленях сначала тепло, потом жар. Мистер Совершенство уронил белую кружку, и кофе бодро рвануло по чуть наклонному столику к Амине, окатило жаркой горечью ноги. А кофейный преступник вместо того чтобы извиниться, осматривал зал широко распахнутыми глазами с недоумением и вроде бы некоторой тревогой.
— Черт возьми, мистер не-Монтроуз, — буркнула Амина, пытаясь промокнуть скатертью пятно, но кофе продолжало стекать и скатерти не хватало. — Вы решили сварить меня заживо в качестве мести за законодательное несовершенство?
Рядом засуетилась официантка с большим белым полотенцем, и они принялись вытирать кофе в четыре руки. А после Амина взглянула на своего собеседника и застыла. Упала в его взгляд, как в тёмную быструю реку, полную воспоминаний. Он не отрываясь смотрел прямо на неё, словно вбирая в себя ее закрученные на затылке волосы, модное пальтишко, бледное от вечного недосыпа лицо. Рядом, словно скорлупа от сказочного драконьего яйца искрилась белизна осколков, и этот незнакомец уже не был тем человеком, который вытряхивал из неё подробности дела своего брата.
Амина механически отпустила скатерть, и руки безвольно свесились вдоль тела. Она смотрела не отрываясь.
— Ясмин, — сказал незнакомец. — Открой глаза.
Амина медленно, словно пробиваясь сквозь толщу воды, встала. Ее ощутимо шатнуло, но она удержалась за столик.
— Почти ничего не заметно, девушка, — пискнуло где-то сбоку. — Но на улице-то холодно, хотите я вызову вам такси?
Она не хотела. Она хотела уйти от этих чёрных траурных глаз, внутри этого страшного английского мистера, который называет ее чужим именем. Бередит, мучает своим голосом.
— Ясмин… — он позвал ее снова, и Амина, тяжело толкнув деревянный неуклюжий столик, бросилась к выходу из кафе.
Пошёл снег, мгновенно тающий на серых тротуарах, и бег слился в сплошную серую полосу зданий, дороги, забора, голых некрасивых берёз, понатыканных возле редких домов. На пропускном пункте она опомнилась, что забыла в кафе документы и ключи от машины, но при мысли о возвращении ее закорачивало от ужаса.
— Паспорт, — металлическим голосом попросила полная блондинка, словно вся целиком вырубленная из каменной глыбы.
О такую только голову расшибить. Издержки профессии.
Амина пошарила в кармане и с облегчением вытащила паспорт. Она ходила сюда уже второй месяц, как по часам, но жестокосердная блондинка, как и ее сменщица, отказывались узнавать ее в лицо. Амина все время чувствовала себя преступницей, пробравшейся в стан врага.
— Проходите, — окатив ее напоследок сканирующим взглядом, сказала блондинка.
Амина кивнула и прошла в знакомый коридор, свернула к кабинетам, но потом оказалось, что здесь то ли что-то переделали, то ли переставили, но коридор снова сворачивал налево, и не было ни охраны, ни кабинетов. Амина послушно протащилась по коридору с тускло мигающей лампой, внутренне успокаивая себя. Мол, чего испугалась, дурочка, хороший парень этот не-Монтроуз, ну кофе разлил, ну смотрел, ну имя ее исковеркал — англичанин же, акцент. Сложно английскому человеку в России весной.
Но коридор, конечно, странный. Разве он был таким длинным? Точно что-то перестроили и пустили граждан таскаться в обход. От граждан не убудет. Лампа мигала, выворачивая душу, а за следующим поворотом было темно.
Амина немного потолклась в темноте, соображая, куда идти, но в глубине вдруг шваркнула металлическая дверь в допросную со знакомым холодным лязганьем, и мимолётно плеснуло белым светом утащенной у приятеля лампы.
Глава 2
Амина медленно, проверяя рукой стены, дошла до допросной и дернула дверь на себя.
Яркая лампа ослепила ее, и несколько секунд она, зажмурившись переживала световую атаку.
— Ты вернулась.
Шёпот скользнул по натянутым нервам холодной змеей.
Амина попыталась разлепить зажмуренные глаза, но было все ещё больно, и она сдалась.
— Серый, это ты шутишь? — наигранно возмутилась она. — Имей совесть, доведи меня до стула, в коридоре гробовая темень.
— Гробовая… — с удовольствием откликнулся шёпот.
У Амина вспотела спина от липкого ужаса. Детский страх темноты, попыталась успокоить она себя, все закончится, едва я открою глаза. Она наощупь прошла в центр комнаты и с трудом уселась на выдвинутый стул.
— Я думала ты не выберешься. Из собственного посмертие выбраться весьма сложно, трудно мыслить трезво.
Теперь шёпот изображал дружелюбие и даже некоторое участие, словно бы Амина ему очень нравилась, и он — этот чертов шёпот — искренне за неё переживал.
— Из какого посмертия? — недоуменно спросила Амина.
Она с трудом разлепила ресницы, пытаясь разглядеть комнату, но глазок лампы бил ей прямо в лицо. Она ещё обманывала себя, что это мистер-господин Липицкий, но на самом деле уже не верила. Впрочем, в полтергейст она тоже не верила, так что, может, ещё обойдётся.
— Кто ты? — спросила она.
Голос звучал хрипло, словно после долгого сна.
— Амина, ты меня совсем забыла… Но это нормально, первое время в посмертии всегда сложно, я тоже долго искала точку перехода.
Этот голос… звучал очень знакомо.
Перебарывая начинающуюся мигрень, она встала и отшвырнула белую лампу с пути ее взгляда, почти насильно разлепила ресницы и увидела себя.
На том конце ее взгляда сидела она сама, только очень худая, гибкая даже в статике, с тем мрачным взглядом, который Амина встречала у недолюбленных детей. Упавшая лампа беспощадно высвечивала острый угол ее локтя.
— Ясмин, — беспомощно сказала она.
И вдруг все вспомнила.
И первым она почему-то вспомнила Абаля, потом маму, после полночный сад, шёпот, касания и только после этого все остальное. Даже удивилась про себя — как удивительно устроена человеческая психика. Она пережила множество потрясений, перенос сначала в чужой мир, после обратно в свой, а единственное что помнит, это как жарко его губы касались ладони.
— Все же вспомнила, — с каким-то неудовольствием произнесла ее негативная копия. И тут же по-детски призналась: — А я надеялась, что не вспомнишь. Лучше умирать в приятных воспоминаниях, чем вот так.
— Умирать? — переспросила Амина. — В нашем договоре не было речи о смерти, мы договаривались о взаимопомощи.
Ясмин весело рассмеялась. Откинулась на спинку стула, как живая, и немного склонила голову к плечу, как любопытная птица.
— По-твоему, заполучить на семь дней свою умершую мать обратно — это взаимопомощь? Это чудо, Амина! Ты попросила меня о чуде, и я дала его тебе, тогда как моя просьба была куда проще.
Формально Ясмин говорила правду. Но, серьезно? Ее едва не подвергли суду Линча и несколько раз планировали убить. Она бегала голой, целовалась с убийцами, ее едва не слопали невменяемые песочные лилии. Ещё неизвестно, кто совершил большее чудо.
— Ты лжёшь, Ясмин, — тихо сказала она.
Это случилось на вторую неделю, когда одиночество в квартире сделалось особенно невыносимым. Соседка по лестничной клетке, с которой Амина едва ли здоровались до маминой смерти, организовывала похороны, занималась документами и кормила ее чуть не с ложечки. Абсолютно посторонний человек бескорыстно приходил и спасал ее каждый вечер.
А сегодня не смог. Сестра вроде бы приехала. Соседка говорила, почему не сможет прийти, но Амина прослушала. Амина сидела где-то очень глубоко внутри себя, где ещё были живы ее кот и мама, а отец никуда не уходил. Соседка говорила, что нужно плакать и станет легче, но слез не было, как не было ни скорби, ни смирения. Измученный ум метался в поисках выхода, как всякий раз, когда находил сложную задачу, не желая верить, что все. Действительно все.
О том, что она голодна до чертиков Амина сообразила только к часу ночи, когда кое-как устроилась онемевшим, затёкшим телом на кровать. Сначала лежала, гадая, получится ли перетерпеть, а после вспомнила, что третьи сутки почти ничего не ест и, наверное, нужно.
Некому больше сопли тебе подтирать, Мусенька, подумала она со злобой. Некому суп в рот засовывать, да ещё и уговаривать. Все сама.
На кухне обнаружился хлеб, немного масла и огурцы. Она сделала бутерброд и тупо пережёвывая безвкусную сухомятку и двинулась обратно в спальню, а в коридоре остановилась. С отражением было что-то не так, в привычной зеркальной глади что-