— Не разорюсь, — скупо улыбнулась Ясмин, хотя ненавидела молочку всем сердцем.
Кто добровольно станет пить молоко и есть кислый йогурт? Пятилетний молочный фанат?
— Он красивый, — без всякого перехода заметила Айрис. — Но сидит высоко, падшему Бересклету не стоит подниматься дважды. Второго падения мы не переживем.
Ясмин, ещё не успевшей убрать улыбку, едва не перекосило. Почему Айрис настолько бессердечна?
Хотелось запихать ей в рот новый бутерброд. Или хоть скотчем его заклеить.
— Ты пойми, я не из вредности, но за тобой стоит ответственность за других Бересклетов, которых возьмут из Чернотайи. Я готова доверится тебе, но не мастеру Тихой волны. Ты хоть задумывалась, кто он такой?
Айрис заметалась по кухне. Просторное алое платье льнуло к загорелым ногам, пряди, выбившиеся из пучка, налипли на вспотевший лоб. Красивая. Умная. Она права.
Конечно, Ясмин не задумывалась, кто такой Абаль. Сначала он был просто Слугой, после — почти сразу — убийцей, чьего удара она подспудно ждала. А затем он стал ее другом. Любимым. Хлебом, солью, вином.
Он даже сыном Примула не успел для неё стать, потому что сразу же стал братом.
— Он верховный консул, Ясмина! В его руках все военное ведомство и теневой отряд, он держит на привязи военную силу и сферу правопорядка, а ты с ним, как с ручной белкой. Хочу поглажу, хочу с колен сгоню. Хотя бы не выбалтывай семейные тайны…
— Я их не знаю, — успела вставить Ясмин. — И не нужно называть меня Ясминой, я отвыкла, и мне все равно..
Айрис напирала. Она остановилась прямо напротив Ясмин, притулившейся у окна с чаем, и тяжело дыша продолжила:
— Что будет, когда ты ему надоешь? Ты уверена, что вы разойдётесь цивилизованно, а тебя не отправят в Чернотайю под благовидным предлогом?
Когда ты ему надоешь. Не если — когда. Такой ее видит Айрис? Скучной, бледной, тенью. Проекцией ослепительного оригинала, который она сама. Какое чудовищное количество комплексов порождает внешность — как прекрасная, так и отвратительная. Ясмин допила остывший чай и отставила чашку, съеденный бутерброд уселся в животе каменным комком. Айрис вольна думать все, что угодно, а лично ее интересуют более конкретные вещи.
— Кто рассказал тебе о том, что мне позволено взять юные ростки Бересклета в Варду?
Айрис виновато отвела глаза, но почти сразу оживилась.
— Мастер Верн. Он был здесь, ждал тебя почти до самой ночи, пока ты разгуливала с этим… мастером Тихой волны.
Айрис заметалась с удвоенной силой и зарозовела, загорелась, как спичка от дыхания огня. Ясмин даже стало не по себе. Она тоже так выглядит, когда видит Абаля? Какой чудовищный стыд. Мнишь себя неуязвимой, а тело рассказывает всем подряд, как жарко, когда он рядом.
— Верн тоже не прост, — тяжело обронила она. — Будь внимательна и будь осторожна.
— Прекрати ревновать, Ясмина, — Айрис по-кошачьи фыркнула, но даже это ей шло, как шло все на свете. — Это глупо и некрасиво.
Не делай добра, подумала Ясмин. Бледно улыбнулась, рассматривая самоуверенную юную Айрис.
И эту ночь она провела без сна. Все самые страшные и мучительные мысли выползли на свет, свились в чёрное личиночье гнездо. Если бы Абаль любил ее, то не отпустил бы так легко. Но он отпустил, не обернулся.
Нет, это очень хорошо, что не обернулся, но вот если бы любил… Фло — дура и к тому же слепая. Они договорились называть друг друга сокращенными именами, но так и не воспользовались этим. Он разозлился на неё, но право называть его Алем не забрал. Интуитивно Ясмин понимала, что в случае Абаля это многое значило.
— Аль, — сказала она тихо.
В груди что-то испуганно сжалось. Потом расслабилось и сдалось снова, словно по телу пошла невидимая рябь. Ясмин привстала на кровати и поняла, что нет никакой ряби, просто в одеяле возилась мелкая древесная змейка, размером с ладонь.
— Развелось вас, — шепотом упрекнула Ясмин, но змейку взяла осторожно и пересадила в горшок с неясного вида цветами, которые не то очищали помещение от пыли, не то были почтальонами.
На грани засыпания она вдруг подумала, что в Абаля жизни есть четыре человека, которым позволено называть малое имя, включая родителей и ее саму. А кто четвёртый? Фло?
Настроение испортилось окончательно. Снова вернулась та гадкая мысль, как Ясмин выживала все это время. Ей помогает Абаль, на ее сторону встали Хрисанф и Верн, за ее спиной Айрис и, возможно, Примул, но ей все ещё тяжело. Каково было настоящей Ясмин, у которой не было ничего из этого, кроме Хрисанфа?
Спустя несколько часов мучений, когда за окном серел рассвет, голова окончательно разнылась от бесконечных тревог, она тихо завыла в подушку, набитую лавандовым цветом. Хотелось снять голову с плеч и швырнуть детским мячом о стену, чтобы выпали все мысли, кроме одной. Завтра Большой совет, она должна быть готова, а у неё головная боль, как у замученной первокурсницы, которая весь год гуляла и опомнилась только в ночь перед экзаменами.
На Большом совете ее ждало большое фиаско. Ясмин и залу окинуть взглядом не успела, как ее попросили не садиться.
— Примул желает внести небольшие поправки в закон, мы должны выслушать его с уважением, — с отвратительной улыбкой шепнула мастер Дея.
С уважением — это стоя.
Мастер Дея остановилась рядом, и от неё несло смесью розового масла и нафталина, и Ясмин с позором дернулась вправо, едва не прижавшись к не менее отвратительному мастеру Файону. Оба встали по обе стороны от неё, как верные стражи. Мастер Файон даже не счёл нужным потесниться, даже напротив — повёл на неё томными круглыми глазами, как если бы она была его подружкой.
Зала, пронзённая солнцем в арки стрельчатых окон, купалась в золотом, розовом и зелёном, то зеркаля веселый полдень, то отражая цветущий сад. В мыслях Ясмин Большой совет ассоциировался с чем-то из рыцарей круглого стола. И зала, развёрнутая перед ее глазами, повторяла мысли о ней. Тот самый круглобокий, вырубленный в мраморе стол, карта Варды, стекающая вдоль стены, маячки, брошенные по глянцевому телу карточной плоти, мигающие магические указки и глубокие кресла, в которых дремлют нерадивые избранные. Квадратным в этой зале был только периметр. Вторая половина залы до боли напоминало родную аудиторию в университете: возвышение для Примула и стройные чёрные ряды кресел с магически передвижными тумбами для прочих. Ясмин опустила взгляд и увидела, что тумбы двигались по тонким зелёным стеблях наподобие уличных ландо и лодок.
Примул в напряжённой тишине прошёл к кафедре и ненадолго застыл, словно давая рассмотреть себя во всех подробностях. Пластика человека, привыкшего повелевать, лицо рано увядшего Адониса, аура власти, облегающая его невидимым доспехом. Наделённый юридической мощью, но генетически — жалкий дубликат собственного сына, вставшего рядом.
Абаль стоял около Примула и смотрел прямо на неё.
— Цветы Варды, я стою перед вами и понимаю, что моя речь смутит многих. Но идут дни, и изменения становятся неизбежны, — Примул, откашлявшись приник к алому цветку Гардиус Пленум, который усиливал звук. К сожалению любой, поэтому кроме голоса Примула, комната полнилась его надсадным дыханием и скрипом старой древесины. — Все мы дети Варды и наша цель — расцвет ботанической империи, ибо мы есть рупор науки. Но кто, говорю я вам, тот Цветок, что стоит во главе научного мировоззрения, кто истинный плод наших горячих мечтаний, кому мы можем без страха доверить наше будущее? Кто может дотронуться до сердца и сказать, что его помысли чисты, и он движим только благополучием всей нации, а не одним только низменным интересом?
— Воистину так, — голосом ученицы воскресной школы сказала смуглолицая Лия, подруга мастера Бриара, который с неудовольствием покосился на свою нежную лилию. — Но разве это возможно проверить, великодушный Примул?
Веко великодушного Примула дернулось. Никто и не заметил, но Ясмин на кинесике собаку съела, привыкла сидеть статуей, отслеживая пациента. Забавно. Чем его выводит эта прекрасная Лия? Да и каким чудом она вообще смогла войти в совет в столь юном возрасте? Из молодых здесь были только сама Ясмин, Абаль и собственно Лия.
— Возможно, — сухо ответил Примул. Но было заметно, что он уже сбился и потерял настрой, который бил из него потоком красноречия. — Наш совет потерял свою первоначальную цель, ибо был создан по статусному принципу и представительству…
— Но как иначе? — искренне удивилась дебелая госпожа относительно дряблого вида. Она представляла тотем Базеллы, но Ясмин не помнила ее имени. Капризная, злопамятная, дурно относящаяся к собственным цветкам и с оружием всего второго порядка. — Каждый тотем представлен своим главой, но лишь статус и форма его оружия определяют вступление в Совет.
— Именно так, именно так, но что есть статус? Что есть оружие? Что есть слабое человеческое существо, радеющее лишь свою интересы, алкающее лишь своих преимуществ?
Примул поднял руку, и Ясмин не могла не признать, это смотрелось весьма впечатляюще.
— Ничто. Человек — ничтожная пыль, пепел от горнила науки, кто мы, чтобы указывать нашей прародительнице-земле, как ей цвести? Взгляните в окна наших домов, на цветущие…
Гипноз, с сонным недоумением подумала Ясмин, против воли повернув голову к стрельчатому окну. Ее щека почти касалась плеча мастера Файона.
— Я навещу вас завтрашним вечером, мастер Ясмин, — неслышный шёпот мастера Файона лёг тонкой паутинкой звука. — Будьте готовы и будьте одни, зачем нам лишние уши? Кивните, если понимаете меня.
Ясмин так же против воли кивнула, и не почувствовала ни ужаса, ни боли, словно тело ее лежало в глубоком стазисе.
— Есть лишь один способ наполнить цветник Варды достойными, — вещал Примул, и его, набирающий силу голос, впивался в мозг гвоздями. — Дать войти в совет лишь главам тотемов, что защитит нас от нечистоплотности ее членов, ибо каждый род и каждая семья Варды, движима интересами общей истории страны. Лишь тот, чью волю признали боги тотема, способны править Вардой!