коились аккуратнейшие сведения о его капиталовложениях и доходе, а также систематизированная переписка с его маклером и банкиром, не говоря уж о внушительной подборке аннотированных ежегодных отчетов различных компаний. Умело манипулируя вкладами, сей прекраснодушный идеалист ежегодно увеличивал свой доход, а редкая сноровка в уклонении от налогов, замаскированная искусной позой наивного профана в денежных вопросах, помогала ему брать все барьеры налогового управления в ежегодных состязаниях между бюрократией и рантье. Щедр он бывал под влиянием минуты и тут же раскаивался в своем порыве, но удовлетворенное тщеславие возмещало все. Если бы он анализировал свои побуждения (чего за ним не водилось), то назвал бы свои благотворительные траты капиталовложением в жизнь. Они дарили ему чувства, которых так просто он в себе не находил.
Тупоумные обитатели Клива судили о мистере Перфлите по себе, а потому неверно. Этот слегка слезливый педант с хорошо подвешенным языком ввел их в полное заблуждение. Они презирали его эрудицию, потому что сами были невежественны, хотя мистер Перфлит, несомненно, заслуживал их уважение, если в том, чтобы мысленно перепахать акры и акры классических писаний, есть что-либо достойное уважения. Он извлекал все возможные выгоды из положения рантье, которое само по себе уже афера, а они считали его опасным ниспровергателем основ. И ни разу не задумались над тем, с какой брезгливостью мистер Перфлит избегал всякого труда. Его вампирический интерес к чужой жизни они истолковывали как францисканское милосердие. Они так и не сумели понять, что свой идеализм он держит в царстве слов, а в практических делах остается хватким реалистом. Все лавочники тешились приятной иллюзией, будто получают с мистера Перфлита по счетам, как с самых видных людей в округе, тогда как с помощью своего хорошо вымуштрованного слуги он неизменно оставлял их в дураках. Он жил вдвое лучше Смизерсов, хотя тратил относительно меньше. Обдирали же как раз воинственного Смизерса, который был неколебимо убежден, что не родился еще лавочник, который сумел бы его провести.
Мистер Перфлит наслаждался своей ролью великого посредника в драматической истории Тома, Лиззи и их покровительницы Джорджи. Ведя эту похвальную интригу, он с наслаждением смаковал свою роль бога, являющегося в заключение греческой драмы, чтобы навести полный порядок. Решительно все было ему на руку. Устроив Стратта на фабрику в Криктоне, он экономил безрассудно обещанные тридцать шиллингов в неделю. Макиавеллиевскими уловками он наносил поражение фракции Исткортов и Стимсов и в то же время приятно щекотал свои нервы, флиртуя с Джорджи. Флирт этот до самого последнего времени был почти бессознательным. Пожалуй, мистер Перфлит испытывал некоторое влечение к мужчинам, но он был слишком труслив, чтобы дать волю подобным наклонностям, а потому оставался холостяком и флиртовал со множеством женщин, которые обычно видели в нем что-то вроде милой комнатной собачки и принимали знаки его внимания только за неимением лучшего. Такое положение вполне устраивало мистера Перфлита. С женщинами он ощущал себя в полной безопасности — и получал от них все, что ему требовалось. Свои дилетантские упражнения мистер Перфлит окружал непроницаемым мраком скрытности и в душе считал себя бескорыстным благодетелем особ женского пола — возможно, что и вполне справедливо.
Истомив свой худосочный мозг начальными строфами прерафаэлитского Гомера, Джорджи оставила свою первую и единственную попытку воспарить в эллинизм. Она постучалась, но ей не открыли. Однако мистер Перфлит настолько ее взбудоражил, что она не сразу оставила надежду сподобиться интеллектуальной жизни. И зашла в комнату отца посоветоваться с ним, потому что он все-таки предавал ее реже, чем все остальные. Спальня эта являла дикий хаос охотничьих и рыболовных принадлежностей, а также самых неожиданных сувениров, в которых не всегда был способен разобраться даже сам полковник. Если неудобно крупный и слегка траченный молью бородавочник, несомненно, знаменовал удачную охоту в Африке, то о каком событии должны были напоминать два веера с несколько европеизированными гейшами, прыщеватый метеорит и сломанная слоновой кости чесалка для спины? Да, полковник встал бы в тупик, если бы от него потребовали ответа, как они к нему попали и почему он их хранит. Полки и большой стол были завалены бумагами вперемешку с коробками из-под воротничков, акульими зубами, блеснами, пулями дум-дум, счетами и вызовами в суд графства. Многие листы были покрыты аккуратно выписанными столбцами фамилий и цифр. Как-то раз Фреду Смизерсу довелось участвовать в крикетном матче армейской и флотской команд, и он все еще продолжал играть в эту благородную и интеллектуальную игру, но уже на бумаге. Он вел собственную статистику отбитых и пойманных мячей во встречах местных команд, ибо однажды обнаружил совершенно возмутительную ошибку в официальных цифрах. В этой мешанине кое-где виднелись и переплеты, в том числе — толстой тетради. Уже несколько лет полковник писал книгу, которую намеревался озаглавить «Моя жизнь и мое время», а затем изложить в ней все свои ратные и охотничьи подвиги, не забывая разоблачать корыстную тупость высших чинов, которые все непонятно почему, но единодушно отвергали советы и содействие Фреда Смизерса. К этому времени он успел написать: «Я родился в… 25 февраля 1859 года». И, не сумев вспомнить, какой это был день недели, завяз в самом начале своего великого труда. Все попытки раздобыть старинный календарь и установить день окончились неудачей, и, хотя он несколько раз отправлялся в Лондон навести справки в Британском музее, ему никак не удавалось добраться до Блумсбери. Впрочем, никакого значения это не имело, потому что, говоря о своей книге — а говорил он о ней часто, — полковник в заключение всегда внушительно постукивал себя по лбу и изрекал: «Это все тут, все тут, мой милый!» И там это оставалось.
Когда вошла Джорджи, ее отец тщательно линовал перенумерованные листки. Крикетный сезон был в полном разгаре, а он еще не приступил к своим записям. Сбоку стопкой были сложены газетные сообщения о крикетных матчах.
— Можно на минутку, папа?
Полковник обратил на нее смутный взгляд человека, который вынужден оторваться от важнейшей умственной работы из-за глупого женского каприза.
— Что такое?
Джорджи замялась, опасаясь почти неизбежной насмешки.
— Все книги внизу я перечитала, а из библиотеки ничего не прислали. Не дашь ли ты мне что-нибудь из своих?
Подобно многим нравственным мужчинам, Фред Смизерс собрал небольшую, но очень им ценимую коллекцию порнографических книг и открыток, которые приобретал в столь разных угодьях библиофильства, как Гибралтар, Симла и Черинг-Кросс-роуд. Хранилась коллекция под замком в ящике бюро, навеки запертом в углу спальни. Ни Алвина, ни Джорджи, ни кузен ничего про это сокровище не знали.
Полковник не открыл бюро и не пригласил дочь выбрать какую-нибудь книгу из заветного ящика. Самую такую мысль он отверг бы с добродетельным негодованием и сказал только:
— Что-нибудь, наверное, найдется. Посмотри сама.
— Я бы хотела хорошую книгу, — объяснила Джорджи, извлекая из хаоса несколько печатных произведений.
— А? Но у тебя же есть Библия и молитвенник.
— Я не про то, — неловко возразила Джорджи. — Мне бы хотелось что-нибудь… Не просто чтиво, а настоящую хорошую книгу.
— Я чтива в руки не беру, — с суровым достоинством произнес полковник. — И ничего подобного ты тут не найдешь, можешь быть уверена.
— Да нет же! — воскликнула Джорджи, сразу проникаясь женским смирением. — Я не то хотела сказать, папочка. Я… ты мне не посоветуешь, какая из твоих книг, по-твоему, будет мне полезна?
Умиротворенный полковник не без труда поднялся на подагрические ноги и принялся ворошить бумаги, но безрезультатно.
— Хм! Лучше бы твоя мать, Джорджи, не трогала моих вещей. Уж конечно, она тут рылась. Куда девалась эта чертова книга? Отличная штучка, дорогая моя. Куда же это я… А! Вот она.
И полковник торжествующе извлек на свет потрепанную книжку в бумажной обложке, озаглавленную «Охотники Озарка». Его дочь покорно приняла из его рук это глубокомысленное произведение, сказав с благодарностью:
— Спасибо, папа!
В поразительно теплый для мая день мистер Перфлит отправился рапортовать Джорджи Смизерс о своих успехах. По какой-то причине, которую он не потрудился себе объяснить, оделся он с особым тщанием — элегантный серый костюм из тонкой шерсти, голубая рубашка и голубой мягкий галстук. Он даже взвесил, не эксгумировать ли свой университетский блейзер, но его удержала мысль, что надеть блейзер, даже чтобы угодить женщине, с его стороны было бы недостойным лицемерием. Да и особой причины или желания угождать Джорджи у него не было, просто он инстинктивно приспосабливался к женским предрассудкам. Что всегда полезно.
Джорджи была одна в саду «Омелы» и слегка покраснела, когда они обменялись рукопожатием. Он заметил, что она надела свое воскресное платье и старомодный кулон с мелкими жемчужинками. Мистер Перфлит был в превосходном расположении духа, что у него всегда сопровождалось особой болтливостью. Они медленно прогуливались по дорожкам между подстриженных кустов, и мистер Перфлит упоенно разглагольствовал.
— Ну-с, — начал он со смешком, — по-моему, мы утерли им носы. Все договорено. Вам удалось заручиться согласием Марджи относительно сторожки?
— Да. Она сказала, что сразу же напишет отцу, а Том и Лиззи пусть селятся там, как только поженятся.
— Превосходно!
— Но как им быть с мебелью?
Мистер Перфлит обдумал этот вопрос в молчании.
— Мне кажется, это уж дело их родни. В конце-то концов мы их выручили в главном, не так ли? Но я сгораю от нетерпения рассказать вам, что мне удалось сделать.
Джорджи молчала. Ее охватило то ощущение пустоты и никчемности, которое испытываем все мы, когда происходит то, что мы предвкушали с таким нетерпением. Неясное томление, которое пробудили в ней неосторожные прикосновения мистера Перфлита, ловко замаскировалось под озабоченность судьбой Тома и Лиззи. Чувства, побудившие ее разыскать кулон и надеть свое лучшее платье, остались ей непонятны, но она понимала, что испытывает разочарование, и упрекнула себя за утрату прежнего интереса к своим протеже. Джорджи и мистера Перфлита разделяла стена неловкости, рожденной неосознанным желанием. Хотя у обоих оно было слабым и приглушенным. Уныло некрасивое, глуповатое лицо Джорджи охлаждало вялую похотливость мистера Перфлита, а ее немножко отталкивал человек, так бесстыдно жонглировавший идеями. Словно ангел-хранитель в белоснежном одеянии нашептывал ей: «Этот мужчина тебе не подходит, дорогая моя». Джорджи ощущала что-то сатанинское, что-то почти ницшеанское в этом болтливом и сентиментальном бонвиване.