м, будь уверен!
Дебют папессы
Тем временем Александр VI задумал новый спектакль, в котором роль, предназначенная дочери, должна была не только продемонстрировать отцовское к ней доверие и любовь, но и высоко поднять в общественном мнении престиж исполнительницы. Предприятие выглядело довольно рискованным, поскольку все остальные роли распределялись среди епископов и кардиналов, а эти артисты далеко не всегда подчинялись строгой режиссуре и, постоянно существуя в атмосфере склок, наветов и клеветы, легко могли провалить любую мизансцену, сколь бы серьезно ни была она выстроена постановщиком, пусть даже самым влиятельным. Тем не менее понтифик, объявив, что вынужден во главе армии отправиться на юг Лацио для решения некоторых территориально-имущественных проблем, счел возможным на время своего отсутствия, предположительно на месяц, поручить управление Ватиканом не кому-нибудь, а Лукреции. Женщина на папском престоле! К тому же родная дочь! Но в Риме, населенном римлянами и римлянками, привыкшими ко всему, что только может случиться в этом мире и даже за его пределами (например, в аду), скандальное решение вызвало лишь насмешливое удивление и любопытство: интересно, чем это кончится?
На первом же руководимом ею заседании консистории Лукреция предстала не примадонной в роскошных одеяниях, расшитых золотом и украшенных драгоценными камнями, не светской дамой в вечернем наряде, но скромницей в непритязательном платье.
Ошарашив своим видом расфуфыренных прелатов, новоявленная папесса поприветствовала их и без долгих церемоний сразу же приступила к делу: достала из папки несколько листов бумаги и проговорила, прекрасно артикулируя:
– Вот какое пришло мне письмо. Не так давно в Ломбардии, между озерами Маджоре и Комо, умерла женщина, известная всем проживающим в долине реки По. Она отнюдь не отличалась родовитостью – напротив, ее родителями были безграмотные крестьяне из деревни под названием Ферма. Как нередко и повсеместно случается в подобных семьях, отец проявлял к дочери чрезмерную строгость; попросту говоря, лупил почем зря. И вот в один прекрасный день бедняжка убежала из дома со сломанной рукой и заплывшим глазом. Целый день поднималась она на вершину Священной горы, где в развалинах древней обители одиноко ютилась прославленная по всей округе отшельница-знахарка… Впрочем, лучше не пересказывать, а прочесть вам вслух дальнейшую часть письма от настоятельницы нынешнего монастыря Сакро-Монте, – и Лукреция начала вдохновенную декламацию: «У целительницы оказались поистине золотые руки. Избитая девушка, а звали ее Джулиана, выздоровела и осталась жить вдвоем с врачевательницей. В сохранившуюся стену давно заброшенной обители было, как водилось когда-то, горизонтально врезано так называемое благодатное колесо, вращающееся на оси. К нему крепились корзинки; с внутренней стороны стены в них клали нехитрую снедь, одежду и обувь для тех, кто голоден, наг и бос. Достаточно было крутануть колесо, чтобы подаяние оказалось снаружи и досталось страждущим. Не зря же сказано: “Делай так, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно”», – Лукреция отложила письмо и вновь перешла к пересказу: «Так вот, однажды утром Джулиана, как обычно, положила в корзинку яйца, молоко и свежеиспеченный хлеб, и раскрученное колесо, сделав полный оборот, принесло в обитель подкинутого младенца. Поначалу его хотели отдать кому-нибудь из женщин близлежащей деревни, но все они наотрез отказались, говоря: “У каждой из нас уже по нескольку оглоедов и только по две груди, так уж судил всеблагой Господь”. Ничего не поделаешь, в обители появился новый житель, но у него было два десятка любящих матерей. Да-да, не удивляйтесь, именно столько – ибо к тому времени приют на вершине Священной горы принял многих страдалиц, подвергшихся насилию, а также целительниц и врачевательниц. По всей округе разнеслась слава обители милосердия, как стали называть эту женскую общину; тех же, кто входил в нее, нарекли милосердными монахинями. Они сумели сами обеспечивать себя всеми необходимыми продуктами, работая мотыгой, разводя скот, ловя рыбу в озерах и реках; научились выделывать ткани, шить одежду, вязать шерстяные одеяла. Они молились и пели песни. Они никому не отказывали в помощи – ни голодным, ни увечным, ни попросту несчастным. Мы-то с вами знаем, как просто найти людей, в ней нуждающихся, и как трудно – готовых ее оказать. Увы, благодатные колеса часто вращаются с ужасным скрипом. К тому же нередко сильные мира сего, порой даже очень сильные, склонны видеть в бескорыстном милосердии подспудную корысть, если не ересь. По счастью, это не тот случай». Лукреция опять принялась читать: «Слава богу, неблаговидные подозрения отвергались не только простыми смертными, но и некоторыми из власть имущих. Благодаря этому при папе Сиксте IV обитель милосердия была признана полноценным монастырем, который рос и ширился. Несколько дней назад Джулиана, которую все вокруг называли доброй самаритянкой, умерла. Один лишь Господь знает, какое место уготовано ей на небесах. Мы же, монахини и послушницы Сакро-Монто, от имени которых написано это послание, просим вас, монсеньоры, почтить память почившей с миром».
Закончив чтение, папесса отложила листки и оглядела молчащих прелатов:
– Мне кажется, письмо не может быть оставлено без внимания. Я смиренно прошу вас утвердить специальное постановление, гарантирующее монахиням обители милосердия право и в дальнейшем управлять монастырем совершенно независимо, свободно расширять свою деятельность и действовать без ограничений и запретов. Голосуем?
Решение было принято единогласно. Аплодисменты.
На этом заседании консистории присутствовали среди прочих и представители Феррары. Их глубоко впечатлили легкость и естественность, с какими Лукреция, заставив напыщенных и гордых кардиналов следить за каждым произнесенным ею словом, исполнила роль главы Церкви, исполненную, в свою очередь, высокого значения. Без наставлений и досужих нравоучений дочь папы сумела напомнить прелатам об истинной цели их служения, о милосердии и помощи ближнему. Замысел Александра VI удался: мнение о его дочери изменилось.
Сама себе посредница
Представители Феррары были упомянуты в нашем рассказе не просто так: одновременно с исполнением обязанностей папессы Лукреции пришлось от имени семьи принять участие в обсуждении собственного брачного контракта – понтифик и от этой проблемы до поры до времени демонстративно отстранился. Дескать, она дама самостоятельная, а лично ему ничего не надо, к чему же входить в мелочи? Мелочи, впрочем, были довольно существенными. Эрколе д’Эсте был полон решимости продать сына задорого. Он хотел немалого: двести тысяч дукатов приданого плюс обширные территории с замками, плюс привилегии для несовершеннолетних детей герцога, плюс полная отмена ежегодного налога за право владения Феррарой. Лукреция особенно не спорила, что, в общем, естественно: как-никак ей предстояло войти в семью, всё это получающую.
Понтифик, освободившись от прочих дел, вступил в переговоры на самом последнем этапе и как бы нехотя уступил непомерным требованиям герцога. Но мы-то понимаем, что игра была заранее обдуманной: мол, любящий отец готов на что угодно ради счастья единственной дочери и не желает торговаться с будущими свойственниками. Роль, несомненно, выигрышная.
1 сентября 1501 года в Ферраре было торжественно отмечено подписание брачного контракта. Лукреция же готовилась в Риме к скорому путешествию. Настроение ее было двойственным: с одной стороны, она избавлялась от близкого соседства с ненавистным братом, с другой – договор предусматривал, что двухлетний Родриго, сын от второго брака, с матерью в герцогство Феррарское не поедет, ни общаться, ни даже видеться с ним Лукреция не будет. Излишне говорить, как это ее печалило.
6 января 1502 года кортеж, прибывший из Феррары за невестой, покидал Ватикан. Шел снег. Бернардо Костабили, один из посланников герцогства, сообщает, что «его святейшество печально ходил по дворцу от окна к окну, до конца следя за отъездом любимой дочери».
Вскоре кавалькада скрылась из глаз. Лукреция сидит на коне не боком, как принято у женщин, а по-мужски. Поэтому на ней широкие турецкие брюки, вроде тех, что надевают мусульманки, путешествуя верхом.
Чтобы путь не стал слишком утомительным, кортеж делал в протяженной дороге из Рима в Феррару долгие промежуточные остановки, в некоторых городах даже трехдневные. В Фолиньо приехавших встретила торжественная процессия, возглавляемая конной группой. Следом за ней двигались повозки с аллегорическими живыми фигурами: девушки изображали нимф, юноши – фавнов. Вот Аполлон, вот Дионис, три полуобнаженных Грации, Вулкан с Венерой… Декламация, пение, музыка оркестра. Акробаты идут, балансируя, по веревке, натянутой на столбах, стоящих между дворцами. Смотрите, этот канатоходец вот-вот упадет! Но к нему подлетает трапеция, фигляр ловко цепляется за нее и уносится прочь. Овации. А теперь – выборы королевы красоты. Как знать заранее, кому достанется главный приз? Ура, вот неожиданность – побеждает Лукреция! Юноша, одетый Парисом, вручает ей золотое яблоко[28].
Кортеж поднимается на Апеннины, чтобы спустится в Романью. На перевале, что, впрочем, вполне нормально на такой высоте над уровнем моря, вновь валит снег. К счастью, в Урбино предусмотрена остановка. Во дворце Монтефельтро приехавших принимает Елизавета Гонзага. Лукреция греется у камина, потрясшего ее своей величиной: около него могли бы, не теснясь, встать человек пятьдесят.
В последние дни января прибывают в Болонью, а оттуда в замок Бентивольо. До Феррары остается всего двадцать миль.
Едва Лукреция поднялась в предназначенную для нее опочивальню, как у ворот замка послышались стук копыт и громкие голоса. Мост начали уже поднимать на ночь, когда какой-то всадник в маске, с риском для жизни перемахнув через ров, влетел, пришпоривая коня, во двор, и продемонстрировал, как свидетельствуют очевидцы, поистине цирковой номер вольтижировки: соскакивание со скакуна, прыжок в седло сбоку, сед обеими ногами на правую сторону седла, сед в седло лицом к крупу, стойка на седле на ногах… Стража грозно вопрошает, кто он таков.